В середине III века тогдашняя литература только начинала осознавать, что империя находится в кризисе. А прошло уже почти двадцать лет после убийства Александра Севера. Политическая и культурная мысль часто обращается к памяти предыдущего золотого века. Возможно, это отражение человеческой природы, которая отвергает превратности настоящего ради воображаемого прошлого изобилия. Таким же образом и Александр Север утверждал, что вернул римскому государству его военный, политический и социальный апофеоз времён золотых веков Августа, Траяна и Марка Аврелия [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. p.219].
Для значительной части имперской верхушки, жречества и простого народа, по крайней мере, в Италии, «золотой век» империи был тесно связан со старой религией. Древние римские боги привели Рим к могуществу и процветанию, поэтому, чтобы сохранить его, следовало продолжать поклоняться этим богам и традициям. Первую попытку реставрации древней веры предпринял Марк Аврелий и у него это получилось. Империю удалось сплотить. Занимался этим и Септимий Север, хоть и не был римлянином по происхождению. Именно при нём, в 203 году магистр квиндецемвиров священнодействий Тиберий Манилий Фуск, получивший второе консульство при Александре в 225 году, выразил отношение многих людей, обращаясь к сенату: «Ради безопасности и вечности империи вы должны чаще, со всем должным поклонением и почитанием бессмертных богов, посещать самые великие святыни для возлияния и воздаяния благодарности, чтобы бессмертные боги могли передать будущим поколениям то, что построили наши предки». Выражением этого настроения был отказ от верховного божества Элагабала ради восстановления традиционного римского пантеона, который возглавлял Юпитер Оптимус Максимус.
Языческая культура империи держалась на ограниченном слое мыслителей. Например, одним из культурных авторитетов язычества того времени был Клавдий Элиан (ок. 170 – после 222 гг.), писатель и философ, представитель так называемой «второй софистики». Весьма вероятно, что его семья приобрела римское гражданство во времена правления императора Клавдия, поэтому приняла родовое имя «Клавдий». Элиан был преподавателем риторики, получил известность ещё при Септимии Севере и пережил Гелиогабала. Он предпочитал греческих авторов и сам писал на греческом, нарочито архаизированном. Согласно его современнику Флавию Филострату, он приобрёл такое знание греческого языка и греческой риторики, что его называли μελίγλωσσος («медовый язык»).
Согласно Флавию Филострату: «Хотя Элиан был римлянином, он владел аттическим языком не хуже природных афинян. Мне думается, что человек этот заслуживал всяческой похвалы, во-первых, потому, что добился чистоты языка, живя в городе, где на нем не говорили, и, во-вторых, из-за того, что не поверил угодникам, величавшим его софистом, не обольщался этим и не возгордился столь почетным наименованием; поняв, что у него нет необходимых для оратора дарований, он стал писать и этим прославился. Главная особенность его книг – простота слога, напоминающая чем-то прелесть Никострата, а иногда приближающаяся к манере Диона… Этот человек уверял, что не выезжал никуда за пределы Италии, ни разу не ступил на корабль и не знаком с морем. За это его ещё больше превозносили в Риме как блюстителя древних нравов. Он был слушателем Павсания, но восхищался Геродом, считая его самым разносторонним из ораторов» [Флавий Филострат.
Элиан не был женат и не имел детей. Единственная государственная должность, которую он занимал, – это должность жреца святилища Фортуны в Пренесте, где он родился и прожил почти всю жизнь.
Две его работы, дошедшие до нас, De Natura Animalium (О природе животных) в 17 книгах и Varia Historia (Пёстрые рассказы) в 14 книгах, представляют собой сборники рассказов о животных и людях, выписанные из различных древних источников. Ничего научного в них нет, просто интересное чтение, поэтому не совсем понятна та крайняя степень восхищения Элианом со стороны Филостата, работы которого выглядят куда более глубокими.
