Хватка чуть ослабела, дала Кадену хлебнуть воздуха, кивнуть. И тогда шаман отпустил так же стремительно, как напал.
Тело Кадена стремилось откатиться назад, проползти под стену палатки, прочь отсюда. Он заставил себя замереть. И, решив, что уже сумеет заговорить без запинки, встретил взгляд ургула:
– А третья истина, которую ты надеялся мне открыть?
Глаза Длинного Кулака снова стали человеческими – почти человеческими.
– Возврата нет, – наконец проговорил он.
Каден покачал еще мутной после удушья головой:
– Какого возврата?
– Эта война… – Шаман кивнул на дверь палатки. – Я десятки лет разжигал огни у ваших границ и внутри них. Теперь они мне неподвластны.
– Ты бог.
– Есть боги древнее меня. Сильнее. Я захватил эту плоть, чтобы коснуться пальцем чашки весов, чуть сместив равновесие от порядка к хаосу. Теперь этот хаос захватил твою империю. Он неподвластен одному человеку, так что не проси больше остановить его.
Каден, вдох за мучительным вдохом втягивая в себя воздух джунглей, пытался понять. Рычаг, на который он так полагался, оказался непрочным, мнимым. Попытка воздействовать на Мешкента правдой о Тристе походила на попытку гнилым сучком вывернуть из земли огромный камень. Может быть, существовал другой путь, другие слова или действия, которые вернули бы ему преимущество. Но он не знал, что сказать, не представлял, как перетянуть шамана на свою сторону. А если бы и сумел, что бы это изменило? Он достаточно развел костров, наблюдал, как они разгораются, чтобы увидеть нерушимую истину в словах бога. Может быть, Киль нашел бы средства или ил Торнья, но Каден, при всем своем искусном владении ваниате, не был ни Килем, ни ил Торньей.
– Хорошо, – сказал он, и в его словах были мольба и признание.
– Что ты видишь хорошего?
– Я проведу тебя в Рассветный дворец. Возможно, сумею провести к Тристе…
Каден сбился, потому что отчаяние продуло его насквозь порывом знойного ветра. Его разум, выдернутый Мешкентом из ваниате, пребывал в беспорядке, как ум новичка-послушника.
– Но вывести ее ты не сумеешь, – сказал он. – Даже ты не сумеешь. Ты не знаешь, что такое темницы Рассветного дворца.
Длинный Кулак улыбнулся своей хищной кошачьей улыбкой:
– А ты не представляешь, какие силы во мне дремлют.
Поручая Кегеллен раздобыть ей вора, Адер держала в уме несколько смутных образов. Ей всегда представлялось, что хороший вор должен быть неприметным, иметь проворные пальцы, одеваться в старье. А перед ней был крошечный голый лысый человечек с наколотым на гладком лбу полумесяцем шириной в руку.
Адер взглянула на Кегеллен, потом за ее плечо, еще надеясь увидеть в дверях другого, более подходящего кандидата. Как ни упиралась Нира, они сговорились встретиться в самом скромном здании Кладбищенского квартала, в одном из множества домов, принадлежащих Королеве улиц; последним доводом стал: «Ради Шаэля, Адер вовсе ни к чему, чтобы весь Рассветный дворец запомнил вереницу подозрительных типов, посещающих ее личные покои».
Дом Кегеллен, как и она сама, был само изящество: тихий дворик в окружении мраморной колоннады, тонкие струи фонтанов, лучшие ковры из Сиа и Моира, тропические цветы, уход за которыми требовал, верно, целой армии садовников. Вкусы Кегеллен тяготели к эротическому искусству – здесь было множество статуй стройных юношей в самых причудливых позах, лиранские гобелены изображали всевозможные радости и удовольствия, но даже самые смелые из них оставались в строгих рамках вкуса. Трудно было принять это место за воровской притон, да и голый мужчина перед Адер не походил на вора.
Она подняла бровь:
– Он?
– Именно, ваше сияние. Кто, как не он? – Кегеллен деликатным жестом указала на гостя. – Позвольте представить вам Васту Дхати, первого жреца моря Ножей.
Человечек не улыбнулся. Он, казалось, и смотрел, и не смотрел на Адер, как будто изучал малую часть ее лба, не замечая, что та относится к целому лицу.
– Я не знала, – осторожно заметила Адер, – что в море Ножей есть жречество. Сколько мне известно, все это море – пристанище пиратов.
Дхати глазом не моргнул и не повел бровью, но вырвавшееся у него короткое шипение было так громко и неожиданно, что Адер отступила на полшага.
– Пираты… – Кегеллен укоризненно развела руками. – Прискорбно, что наш прикованный к суше мир именует этим словом его паству.
Адер захлопала глазами:
– Я просила вора, умеющего лазать по веревке, а ты привела мне пиратского жреца из Манджари?
На слове «пиратский» Дхати опять зашипел. А потом без лишних слов подскочил, в воздухе поджал тощие колени и приземлился на стол, сплетя ноги таким образом, что удивительно было, как они не переломились. Адер остолбенела.
– Думаю, вас более чем удовлетворят навыки Васты Дхати, – успокоила ее Кегеллен. – Мы уже довольно давно сотрудничаем.
– Сколько?
Кегеллен обернулась к Дхати, каковой, проделав свой акробатический трюк, так и сидел на столе и смотрел перед собой.
– Помнится, семь лет.
– А как же его паства? – удивилась Адер. – Осталась в море Ножей?
– Он, увы, изгнанник, – развела руками Кегеллен.
– Изгнанник? Кто же его изгнал?
