– И в этом я узнаю ее голос. – Он посерьезнел, медленно покачал головой, не сводя глаз с Кадена. – И это, если верить твоему рассказу, после того, как сама утратила власть над избранной плотью! Если, конечно, верить твоему рассказу. Если ты говорил с ней, значит она здесь, а того дитя, Тристе, больше нет.
– Не так, – мрачно возразил Каден. – Тристе живехонька; она сломлена, но не твоя богиня ее сломала. Я видел Сьену лишь в решающие минуты между жизнью и смертью и лишь на миг. Когда Тристе приставила нож к собственному животу…
– Дура! – рыкнул Длинный Кулак. – Я десятилетиями готовил для себя почву, а она вздумала погнаться за мной по первой прихоти.
– Мне кажется, она погналась за тобой, чтобы предостеречь.
– А вместо того сама попала в беду. – Шаман оскалился. – Обвиате. Та девушка должна уйти.
Каден медленно покачал головой. Весы беседы внезапно и мощно качнулись на его сторону. Впервые он видел Длинного Кулака встревоженным и даже взволнованным. Каден воображал себе бога увеличенным подобием кшештрим – бесстрастным, рассудочным, с невообразимым для человека разумом. И впервые понял, как ошибался.
Мешкент был не кшештрим. Он презирал кшештрим. Каден называл божественным разум ил Торньи и Киля, но те ничуть не походили на богов – по крайней мере, на этого бога. С чего он взял, что Мешкент и Сьена, прародители всех страстей, сами будут чураться страсти, окажутся нетронуты исходящими из них силами? Длинный Кулак был удивлен – и рассержен. Известие Кадена поразило его, как удар в челюсть.
– Она не захочет, – ответил ему Каден.
Шаман сквозь дым вгляделся в его лицо:
– А она понимает, чего это будет стоить?
– Ей все равно, – кивнул Каден. – Тристе не приглашала богиню поселиться у нее в голове. Она этого не желала. И это стоило ей больших страданий.
– Страданий? – с сомнением переспросил шаман. – Что она понимает в страданиях? Никто из вас не понимает. Если это дитя погибнет, пока в ней Сьена, если ваш мир станет для Сьены недосягаем… вот тогда вы поймете, что значит страдать.
– Тристе не согласится, она не хочет умирать, – сказал Каден; следующие свои слова он тщательно обдумал. – Возможно ли провести обвиате без ее согласия?
– Нет.
Ответ прозвучал ударом погребального барабана.
– Обвиате – не убийство и даже не самоубийство. Это… – Он нахмурился. – Это странствие. Если девушка сама не отдаст причальные концы… корабль души моей супруги… останется в гавани и сгорит вместе с ней.
Он морщил лицо, видя перед собой открытое ему одному будущее, и отблески костра играли на его бледной коже.
– Мое дело здесь подождет, – наконец решил он. – Я должен увидеть ту девочку. Должен поговорить с ней.
– Она в тюрьме.
– Проведи меня в тюрьму.
Каден колебался, решая, что можно выжать из шамана.
– Останови войну, – заговорил он наконец. – Останови ургулов. Тогда проведу тебя к ней.
Длинный Кулак уставился на него:
– Ты смеешь со мной торговаться?
– Ты штурмуешь Аннур, – сказал Каден. – Убиваешь людей тысячами. Десятками тысяч. Я прошу тебя прекратить.
– А если я откажу?
– Тогда Тристе останется там, где есть. С богиней внутри. Пока ее что-нибудь не убьет.
Движение Длинного Кулака было стремительней броска гадюки. С той минуты, как Каден вошел в палатку, он сидел неподвижно. Если и применял силу, это было насилие над разумом. А сейчас, когда он развернул кольца, Каден успел подумать одно: не может быть! Не может человеческое существо двигаться с такой быстротой – но Длинный Кулак уже пробил костер, и его длинные изящные пальцы с раскрашенными ногтями сжали Кадену горло, бросив его спиной на утоптанный пол.
– Ты вздумал торговать Сьеной, как ургульской кобылой? – Его голос перешел в шипение.
Каден хотел ответить, помотать головой, но эта рука была как из железа выкована.
– Ты бросаешься ее благополучием, точно медяками?
Хватка усилилась. Теперь Каден дышал как сквозь тонкую тростинку; сладкий, горячий воздух едва достигал легких.
– Я открою тебе три истины, – сказал шаман, – и вложу их в ваши слова, чтобы ты уразумел. Первая: то, что я одет в эту кожу, ничего не значит. Ничего не значит, если Сьена оделась в плоть какой-то строптивой дурехи. Мы – не вы. Мы настолько больше, что твой разум не вынес бы нашего вида.
У Кадена темнело в глазах – казалось, угасает костер, но он по-прежнему чувствовал греющее правый бок пламя. Он обуздал свое сердце, замедлил его, сдерживая немеющую кровь, и сосредоточился единственно на «сейчас».
– Далее: Сьена не умрет вместе с этой девчонкой, но вы – умрете. Вы все. Ваши души созданы для наших пальцев. Без них вы зачахнете или обезумеете. Ее смерть, как и моя – любого из нас, – станет концом вашего рода.
Он склонился так близко, что Каден ощутил его дыхание, сладкое, как отвар из кореньев. Эти голубые глаза, глубокие, как небо, и холодные, как океан, стали сейчас целым миром, вселенной жестокой синевы, обжигающе горячей, палящей.
«Как же люди не узнали? – Обделенный воздухом мозг Кадена снова и снова гонял одну-единственную мысль. – Как можно было принять эти глаза за человеческие?»
– Ты понял? – вопросил Длинный Кулак.
