Известие доставили во время приема, который вела Адер, восседая на Нетесаном троне. Она все утро давала бесконечные бессмысленные аудиенции, решала вопросы, которыми заваливал ее совет, чтобы не дать заняться чем-нибудь дельным, – и вдруг рабыня, подобострастно кланявшаяся на каждом шагу до трона, вручила ей записку от капитана стражи у Больших ворот: «Посланница с севера. Старуха, сильно изранена. Объявила себя вашей мизран-советницей».
Всего лишь буквы, крошечные четкие значки темными чернилами на свитке белого, как кость, пергамента, но каждый крюком впился в грудь Адер, застрял в горле, потянул, разрывая плоть. Нира здесь. Нира ранена, а о младенце в записке ни слова. Ни слова о Санлитуне.
Она готова была соскочить с трона, кинуться к огромным дверям, найти ту, кому поручила заботу о сыне, и выжать из нее объяснение. Но император должен соблюдать этикет. Следовало выкатить эту нелепую лестницу – тяжеловесное устройство из полированного дерева на серебряных колесиках, чтобы сойти с трона с приличествующим достоинством. Следовало проговорить положенные фразы, вознести молитвы, выдержать бесконечные поклоны присутствующих министров. Адер перетерпела все это, не склонив головы, уставив взгляд перед собой и не ломая рук. Она доиграла свою роль, произнесла все положенные слова, хотя в мозгу, вытеснив все мысли, пылали три вопроса:
«Почему Нира здесь?»
«Что стряслось?»
«Где мой сын?»
Покидая под дрожащий звон гонгов зал Тысячи Деревьев, она могла только надеяться, что выглядит как император. Чувствовала она себя призраком.
Сыны Пламени проводили ее до ряда тесных покоев, устроенных прямо в красной стене к северу от Больших ворот. Обстановка их была простой, но изящной. Здесь принимали неожиданных посетителей, людей неопределенного ранга и положения, здесь могли уединиться гонцы и иностранные министры, пока им готовили более подобающее помещение. Нира сидела у самой двери – мешком навалилась на стол из красного дерева и не замечала ни винного графина, ни кувшина с водой, влажно поблескивавшего на гладкой столешнице.
В другое время Адер испугалась бы за свою советницу, пришла бы в ярость. В другое время она бы властно кликнула врача, потребовала уложить старуху, сменить ей одежду и повязки. Но сейчас, застыв в дверях, она могла думать лишь об одном.
– Где мой сын? – сухим, как пепел, голосом спросила она. – Санлитун. Где он?
Нира поморщилась:
– Жив.
– Жив? – От страха Адер слово за словом перешла на крик. – Жив? Ты его стерегла, ты его защищала, и ты являешься сюда… в таком виде и только и можешь сказать, что он жив?
Нира, которую знала Адер, должна была ощетиниться. Должна была хлестнуть ее тростью по костяшкам пальцев или влепить пощечину. Эта едва кивнула:
– Был жив, когда я уходила. Должен быть и теперь жив. Ублюдку он нужен.
– Кому? – вскинулась Адер. – Какому ублюдку?
Старуха взглянула ей в глаза, и внутри у Адер стало пусто.
– Ил Торнье, – выдохнула она.
– Твой сын у него, – устало кивнула Нира. – Твой сын, мой брат тоже.
Адер онемела. Рука словно обрела собственный разум и сама собой потянулась к бокалу, до тонкой хрустальной кромки наполнила его вином.
«У него мой сын».
Она стала поднимать бокал, потом снова взглянула на обмякшую на стуле Ниру и передала вино ей. Старуха взглянула так беспомощно, словно никогда не видела бокала. Адер налила себе и выпила. Нира вздрогнула, как бы очнувшись от сна, и последовала ее примеру. А когда снова заговорила, в ее голосе пробился отблеск прежнего пыла – пробился и сразу погас.
– Прости, девочка.
Допив вино, Адер покачала головой и налила заново. В груди теснились вопросы, десятки вопросов, но заговорить она была не в силах. Ей вдруг почудилось, что очень важно промолчать, словно не спросив, что случилось, не узнав ответа, она сделает случившееся несбывшимся. Пока они молчат, все это может оказаться сном.
Допив второй бокал, она положила ладони на стол – медленно, обдуманно выбирая опору. Она всмотрелась в узор древесины, задержала взгляд на тонких линиях и завитках, словно надеялась затеряться в их замысловатом сплетении.
«Трусиха, – сказала она себе. – Ты трусишь».
Она подняла тяжелый, как жернов, взгляд на Ниру:
– Рассказывай.
Женщина кивнула, одним глотком допила вино и еще раз кивнула:
– Надо было его убить. – Не голос, а гневный призрак голоса. – Надо было убить его еще в Аатс-Киле.
– А ошейник? – возразила Адер. – Твой огненный поводок? Он порвался?
– Такие не рвутся, – фыркнула Нира. – Его сняли.
– Но ведь он не лич!
– Нет. А Оши – лич.
Адер уставилась на нее:
– Оши его ненавидит! Оши бы убил его по первому твоему слову.
– Это пока не сказал своего слова кшештрим. – Нира с горечью покачала головой. – Я дура драная. Я думала: надела петлю ему на шею, велела помочь, исправить содеянное, и он станет помогать и исправлять. Они просиживали часами. Ил Торнья задавал вопросы: «Какое твое первое воспоминание: чье лицо ты увидел первым? О чем впервые плакал? Когда впервые увидел свою кровь?» и все такое. Сотни вопросов. Тысячи.
