– Он сказал, ум ил Торньи слишком обширен, чтобы я, да и любой из нас, мог его понять, – устало выдохнула Адер. – Ублюдок все обдумал. Все обдумал еще тогда, когда доставили мирный договор.
Ее стиснутые кулаки белели на красном дереве стола.
– Если не раньше, – проворчала Нира.
В памяти Адер встал Андт-Кил: полководец-кшештрим сидел, скрестив ноги, на маячной башне, отдавал невероятные приказы – бежать, сражаться, сложить оружие – и наблюдал, как его люди убивают и умирают согласно непостижимой логике только ему видимого плана. Солдаты называли его гением, но это был не просто гений. Хаос боя ил Торнья читал, словно внятный, разборчивый текст. В Андт-Киле он выступил против войска, собранного богом. И победил.
Это зрелище ужасало и в те дни, когда ил Торнья бился с врагами Адер: даже тогда беспощадный нечеловеческий гений кшештрим заставлял содрогнуться ее смертную душу. Теперь же ветер переменился.
Адер всмотрелась в измученное лицо Ниры, в ожоги на голове и на лице, в засохшую кровь незаживших ран. Среди нынешнего смятения было ясно одно: ей больше не придется называть Рана ил Торнью своим кенарангом. Настало время выступить против него, сразиться с ним, выставить свой разум и свою волю против его чудовищного интеллекта. Адер, с трудом переводя дыхание, знала, как знают о вонзившемся в грудь лезвии: у нее нет ни шансов, ни надежды, нет пути к победе.
Он помнил времена, когда темнота была свойством мира. Свойством неба, когда солнце прячется за горизонтом и свет утекает вслед за ним; свойством моря, когда нырнешь в глубину, где тяжесть соленой воды давит сияние; свойством замковых подземелий и погребов, когда задут последний светильник и пространство под камнем становится черным. Даже во тьме Халовой Дыры, в абсолютной беспросветности, заполнявшей извилистую цепь пещер, – ты вошел в нее, а значит, мог выйти. А тот, кто не вышел, кого разорвали сларны, уходил в еще более долговечную темноту смерти. Когда-то эта судьба ужасала: стать пленником бесконечной темноты. Так было до того, как клинок открыл Валину уй-Малкениану более великую и страшную истину: внешняя темнота со всеми ее страхами, древняя холодная темнота пещер или бездонная тьма смерти – ничто в сравнении с тьмой, которую он носил в себе; с тьмой, просочившейся в его отравленную плоть и врезанную в мертвые глаза; с темнотой собственного «я».
Валин сидел спиной к шершавому стволу пихты. Он узнавал деревья по запаху их сока, чуял кедры и лиственницы, окружавшие маленькую поляну. В воздухе висели сотни, тысячи запахов – подгнившая хвоя, мышиный помет, густой мох и мокрый гранит, лошадиная моча и конский пот, кожа, железо, – они сплетались в грубую ткань, обтянувшую его разум.
Он ни хрена не видел.
Сверху сквозь ветви пробивалось солнце, горячее и темное. Он поднял глаза, распахнул во всю ширь веки и держал так, пока не стало жечь пересохшую роговицу. Если долго смотреть на солнце, ослепнешь, но он и так слепой. Может, если смотреть долго-долго, какой-то отблеск огня прорвется сквозь шрамы. Так он думал, на это надеялся. А не видел, как всегда, ничего.
В нескольких шагах от него ургулы разбивали лагерь. Валин слышал, как они стреноживают лошадей, как роются в переметных сумах. Он чуял разгорающиеся костры, переходившие из одних грязных рук в другие краденые фляги с крепким вином, кровь подстреленного разведчиками оленя. Если постараться, можно было различить разговор, отдельные голоса, поднимавшиеся и затихавшие, перебивавшие друг друга. Впрочем, языка он не понимал и, чем распутывать слова, вслушивался в дыхание занятых своими делами ургулов, в биение десятков сердец. В любом случае эти звуки были полезней слов. Вздумай всадники наброситься на него, вряд ли стали бы об этом рассуждать. Он бы расслышал приближение убийц в участившемся пульсе, в сиплом дыхании, вырывающемся из приоткрытых губ.
Пока что никто к нему не подбирался. Утром, оставив за спиной лесную хижину, ургулы дали ему двух лошадей и начисто перестали замечать. Маленький отряд двинулся через лес к северу, обращая на вражеского воина не больше внимания, чем на мешок с зерном.
«Оно и понятно», – угрюмо думал Валин.
Слепой, он и на коне сидел мешком, низко клонился к холке, руководствуясь шагами ехавших впереди и остерегаясь, как бы не выбили из седла нависающие ветви. Лес здесь был густым, так что ургулы двигались шагом, переходя на короткую рысь лишь в каменистых руслах ручьев.
Весь день Валин разбирался в исходивших от них запахах. Сквозь кожу и железо он улавливал густой дух усталости и выкованной бронзовой решимости. Несколько ургулов сердились – запах злости у него связывался с приржавевшим железом. А вот тот мягкий гнилостный запашок – страх, сильнее всего он исходил от таабе со смердящей раной на бедре. Парню предстояло умереть до исхода недели, хотя он, кажется, еще не понял этого.
