Дик моментально перевернул медиума на четвереньки, отравленного тут же начало жестоко тошнить, с кровью. Дик поднял на хозяина пустые, невыразительные глаза:
— Он уже не жилец. Был бы демон — выжил бы, а то человек.
— Заткнись, Дик! Я тебе язык вырежу, зажарю и заставлю съесть! Воды тащи теплой, живо!!!
Помощник сорвался с места как ошпаренный, Виар подхватил оставленное без поддержки в виде крепких рук тело и принялся легонько нажимать на желудок, чтобы вышло как можно больше отравленного сока.
— Какого черта кто-то решил отравить МОЕГО медиума?! Убью!!! — рычал Виар, поддерживая русоволосую голову паренька, пока того выворачивало.
Далее Юки поили теплой водой, и его снова рвало, уже без крови, но все так же жестоко. После в него влили противоядие, и парень вырубился. Виар собственноручно перетащил медиума на кровать, укрыл пледом, жарко развел камин, после чего перетащил поближе к кровати кресло и устало в него опустился.
— Дик, кто мог это сделать?
Демон почесал лобастую голову, посмотрел на хозяина взглядом побитой собаки и пожал могучими плечами:
— Не знаю, хозяин. Кому бы он мог насолить? Безобидный же, все только забавлялись, глядя на него. Да и в битве он помог, не смотри, что слабый человечек…
— Ясно. Поваров ко мне пригласи, кто-то ведь отдельно для него готовит, вот пусть этот кто-то и скажет мне, какого черта…?
Повара явились с таким видом, что краше в гроб кладут, сбивчиво поклялись главе жизнью своих детей, что они не виноваты. Посторонних на кухне не было, заходила только хозяйка, ругала криворуких поваров, троих поварят выпорола плетью. Виар слушал их и все больше мрачнел. Если не повара, то кто? Клятва жизнью детей — вещь серьезная, никто не станет бросаться такой клятвой. Зарина? Но зачем ей это? Ну, приходила, ну, ругалась. Не в первый раз уже. Беременные бабы, хоть демоницы, хоть ангелицы, все бешеные.
Далее пошел допрос поварят, здоровенных мужиков под два метра ростом, слуг, и прочей челяди, и все как один не виноваты. Виар еще раз объяснил всем своим демонам, что медиум не раб, что он неприкосновенен, что ослушавшихся он самолично казнит. И казнил одного слугу, который поднос с кухни выносил и передавал служанке. Слишком подозрительно он себя вел: краснел, бледнел, прятал глаза и не мог связно сказать и пару слов, и он единственный, кто на пару минут выбился из поля зрения остального коллектива. Долго ли яд подсыпать? Дело пары минут.
Юки спал больше суток, метался, бредил, звал кого-то, но имени было не разобрать. Может, мать? Виар слышал о том, что люди очень привязаны к своим матерям. К вечеру следующего дня демон уже решил, что мальчик не выживет, слишком долго в забытьи, худенькое тело то горело огнем, то резко леденело. Но тот все же открыл глаза и не узнал демона. Долго смотрел на него, потом хриплым сорванным голосом задал гениальный вопрос:
— Где я?
— Вот как? Ты не помнишь? — мягко уточнил Виар — Колдун по имени Корин, демоны, ангел. Вспоминай, Юки.
Последнее, что помнил Юки, была острая боль в желудке, такая обжигающая и нестерпимая, что хотелось вытащить желудок из тела. А потом воспоминания хлынули потоком, оглушили, смяли. Корина убили, он у демонов и так отчаянно хочет жить, что начал приручать своего тюремщика. Далее вспомнил, как завтракал с Виаром, они о чем-то спорили, а потом боль, темнота, и в этой темноте он долго плутал, не видя дороги, не зная куда возвращаться. И в этой темноте, после целой вечности блужданий, он увидел неяркое сияние костра, пошел к нему и оказался на поляне окруженной вековыми кедрами, и женщина, знакомая до боли, чьего лица он никогда не видел, встретила его.
— Уходи, Никита. — тихо сказала она, укоризненно покачав головой, отчего плетеные веревочки с бусинами, скрывающие ее лицо, заколыхались и жалобно зазвякали — Умирать тебе рано.
— Я Никита. — непослушными губами повторил он, словно пытался раз и навсегда запомнить свое имя.
— Там, где ты сейчас, никому не говори своего имени. Для всех ты Юки. И помни: прожить ты должен долго, вечность. Не человек ты. А теперь иди.
— Скажи мне. Скажи мне, кто я?
— Ты сам все узнаешь, как только сила в тебе созреет. Чтобы не заблудился, иди на свет того фонарика. Этот фонарик — ты сам.
И он снова оказался один в темноте, огляделся, отыскал вдалеке тусклое сияние крохотного огонька, и пошел к нему, шел, казалось, целую вечность. А потом открыл глаза.
— Как ты себя чувствуешь? — участливо вопросил его демон.
И Никите даже дурно стало от голода, он хотел есть, как никогда в жизни, о чем и сообщил. На принесенный говяжий бульон он посмотрел с таким недоумением, словно просил хлеба, а дали камень, и сам этого испугался, поняв, что хочет другой еды. Энергия, живая, чистая, не важно, какой полярности, но ему нужна была именно она. Он чувствовал, что точно умрет, если не напитается.
И Виар удивленно смотрел, как Юки отвергает принесенную еду, медленно, словно лунатик, садится на кровати, потом чуть ли не на четвереньках покидает ее.
