Последний архив полностью

— Ты пилот. Они тоже были пилотами. Резонанс профессионального опыта. Архив группирует данные по категориям.

Волков почувствовал холод, пробегающий по спине. Если Моряк резонирует с пилотами, то с кем резонирует он сам? С командирами погибших экспедиций? С теми, кто вёл своих людей на смерть?

И словно в ответ на его мысли, в голове зазвучал голос. Не Маши. Мужской, усталый, полный горечи.

Я привёл их сюда. Двенадцать душ, доверившихся моему опыту. Теперь одиннадцать из них — часть стен. А я... я последний. Оставляю эту запись для тех, кто придёт после. Не повторяйте моих ошибок. Не ищите ответов. Некоторые вопросы заданы не для того, чтобы на них отвечали.

Волков зажмурился, пытаясь вытолкнуть чужие мысли. Но они накатывали волнами.

Экипаж больше не узнаёт меня. Они смотрят моими глазами, но видят звёзды. Говорят моим голосом, но слова принадлежат архиву. Я ещё капитан этого корабля или уже экспонат?

Приказал затопить реактор. Лучше быстрая смерть, чем вечность в архиве. Но они улыбаются. Говорят, что смерть — это тоже данные. Что даже самоуничтожение будет записано, каталогизировано, сохранено.

Маша была бы сейчас ровесницей моего младшего офицера. Интересно, гордилась бы она отцом? Или прокляла бы за то, что выбрал звёзды вместо неё?

Последняя мысль ударила слишком близко к сердцу. Волков распахнул глаза и увидел её.

Маша стояла в трёх метрах от него. Не призрачная, не полупрозрачная — абсолютно реальная. Двенадцатилетняя, в том самом синем платье, которое он подарил ей на последний день рождения, который они отметили вместе.

— Не настоящая, — прошептал он.

— А что настоящее, папа? — она наклонила голову, и её рыжие волосы скользнули по плечу точно так, как он помнил. — Твои воспоминания обо мне? Но воспоминания меняются. Ты уже не помнишь, какого цвета были мои глаза при рождении.

Серо-голубые. Как у всех младенцев. Потом стали карими, как у матери.

— Видишь? Вспомнил только сейчас. А что ещё ты забыл? Мой первый шаг? Первое слово? Или то, как я плакала, когда ты уходил?

— Прекрати.

— Не могу. Я — часть тебя теперь. Архив извлёк меня из твоей памяти и дал форму. Я существую, пока ты помнишь. А ты будешь помнить вечно, правда?

Она подошла ближе. Волков отступил.

— Ты боишься меня, папа? Боишься девочки, которую сам убил своим отсутствием?

— Я не убивал тебя!

— Нет? А кто выбрал очередной рейс вместо того, чтобы остаться? Кто обещал вернуться к следующему дню рождения, но опоздал на три года? Кто получил сообщение о моей болезни, но решил, что доставка груза важнее?

Каждое слово било точно в цель. Потому что это были его собственные обвинения себе, озвученные детским голосом.

— Папочка устал обвинять себя, — Маша улыбнулась, и в её улыбке было что-то жестокое. — Позволь мне помочь. Я буду напоминать тебе каждую секунду. Каждый момент, когда ты выбирал космос вместо меня. Это справедливо, не так ли?

— Шеф! — голос Гремлин прорезался сквозь наваждение. — Шеф, не слушайте её! Это не ваша дочь!

Настя стояла рядом, окружённая роем технологических схем. Она протянула руку, и между её пальцами заплясали искры — технология какой-то расы, способная разрушать иллюзии.

Маша зашипела как кошка и отпрянула.

— Не мешай нам! Это семейное дело!

— Семейное? — Гремлин усмехнулась, и искры стали ярче. — Ты — паразит из памяти. Вирус вины. Настоящая Маша никогда бы не мучила отца.

— Откуда ты знаешь, какой была настоящая Маша? — образ девочки начал искажаться. — Может, она умерла, проклиная его? Может, последними словами было "почему папа не приехал"?

— Хватит!

Волков шагнул вперёд, глядя призраку дочери в глаза.

— Ты права. Я виноват. Я выбирал работу, долг, звёзды. Выбирал снова и снова. И не могу это исправить. Маша мертва, а я здесь. Но знаешь что? Настоящая Маша простила бы меня. Потому что любила. А ты — только эхо моей вины. И я устал тебя слушать.

Образ Маши замерцал. На мгновение сквозь детское лицо проступило нечто другое — древнее, голодное, разочарованное упущенной добычей.

— Ты ещё вернёшься ко мне, папочка, — прошептала она, растворяясь. — Вина никуда не денется. А я терпеливая. У меня вся вечность.

Она исчезла, оставив только запах — лёгкий аромат детского шампуня, который Волков покупал дочери.

— Спасибо, — сказал он Гремлин.