— Помочь? — Первая усмехнулась, но в усмешке была только горечь. — Они счастливы. Посмотрите внимательнее.
Волков присмотрелся. И увидел. Лицо Петровой было искажено не ужасом, а... экстазом? Губы приоткрыты в беззвучном вздохе наслаждения. В кристаллических участках кожи мерцали образы — звёздные системы, туманности, галактики. Она видела всё. Понимала всё. И это понимание было невыносимым наслаждением.
— Момент прозрения растянут на вечность, — пояснила Первая. — Секунда, когда ограниченный человеческий разум соприкасается с бесконечностью архива. Для них прошла доля мгновения. Но это мгновение длится уже десятилетия.
Моряк подошёл к другому экспонату — мужчине в скафандре старого образца. Половина его тела была человеческой, другая состояла из того же органического материала, что покрывал стены станции. Граница проходила точно по центру — идеальная симметрия трансформации.
— Капитан Томас Ричардсон, — прочитал Моряк на бейдже. — Тот самый, которого мы встретили раньше. Но это другая версия?
— Или тjn же в другой момент времени, — сказал Кадет. Все его версии теперь двигались синхронно, создавая эффект размытия в движении. — Архив существует во всех временах сразу. Каждый экспонат — это срез четырёхмерного объекта.
Дальше по залу экспонаты становились всё более странными. Существо с шестью руками и головой, состоящей из вращающихся колец. Нечто, похожее на дерево из живого стекла. Клубок щупалец с человеческими глазами на концах.
И все они были живы в своей застывшей агонии-экстазе.
— Сюда, — Первая указала на проход в дальней стене. — Это только прихожая. Основная экспозиция дальше.
Они двинулись между застывших фигур. Некоторые поворачивали головы вслед — медленно, словно движение давалось с огромным трудом. Одна фигура — ребёнок лет десяти с крыльями из металлической фольги — протянула руку, и Волков едва успел отпрянуть. Там, где детские пальцы коснулись воздуха, остались светящиеся следы.
Проход вёл в новый зал. Если первый был музеем трансформаций, то этот...
— Зал последних слов, — прошептала Первая.
Помещение было сферическим, с акустикой, усиливающей каждый звук. Но здесь не было тишины. Воздух дрожал от голосов — тысяч, миллионов голосов, говорящих одновременно. Каждый произносил последние слова своей цивилизации.
Некоторые были на языках, которые человеческое ухо могло воспринять. Большинство — за пределами восприятия. Но архив транслировал не только звуки. Он передавал смысл напрямую в сознание.
Каждый голос накладывался на другие, создавая какофонию предсмертных откровений. Но постепенно, словно настраиваясь на частоту отчаяния, Волков начал различать паттерны. Одни и те же темы, повторяющиеся раз за разом.
Преданные звёзды. Ложь математики. Красота гибели.
— Вы слышите? — Кадет стоял в центре зала, раскинув руки. Его многочисленные версии сливались и расходились, как волны. — Они все говорят одно и то же. Разными словами, но смысл один. Мы. Были. Обмануты.
— Кем обмануты? — спросил Волков.
Но ответ пришёл не от Кадета.
В центре зала материализовалась фигура. Человек в лабораторном халате, но халат был соткан из звёздного света. Лицо постоянно менялось — то молодое, то старое, то человеческое, то принадлежащее другим расам.
— Доктор Елизавета Крамер, — представилась фигура голосом, составленным из эха тысяч последних слов. — Или то, что от меня осталось после интеграции с архивом. Добро пожаловать в сердце коллекции.
Крамер остановилась на мгновение, и её постоянно меняющееся лицо застыло. На секунду проступили черты той женщины, которой она была двести семнадцать лет назад — усталые глаза, морщинки от улыбок, седая прядь в тёмных волосах.
— Хотите знать, как я стала... этим? — спросила она, и в голосе прорезались человеческие интонации. — Это поучительная история. О выборе, который не является выбором. О свободе, которая оказывается ловушкой.
Воздух вокруг неё замерцал, и Волков с остальными оказались внутри воспоминания.