Причины гибели повторялись. Звёздные катаклизмы. Изменения фундаментальных констант. Резонансные катастрофы. Словно вселенная периодически чистила свои эксперименты.
— Вы замечаете это? — спросила Крамер. — Каждая раса гибла в момент наивысшего развития. Когда достигала пика своего потенциала. Любопытное совпадение, не правда ли?
— Это не совпадение, — сказал Герц.
Все обернулись. Связист стоял в дверном проёме — но как он здесь оказался? Они оставили его на "Персефоне"...
Нет. Это была проекция. Полупрозрачная, мерцающая, но достаточно реальная.
— Игорь? — позвал Волков. — Как ты...
— Я всё ещё на корабле, — ответил Герц. Его глаза были полностью белыми, в них бегали строчки данных. — Но я также здесь. Архив научил меня многомерному существованию. Я расшифровал финальные послания. Все до единого. И знаете, что я обнаружил?
Он шагнул в зал, и его проекция обрела плотность.
— Координаты. В каждом последнем сообщении зашифрованы координаты. Не места гибели — места назначения. Куда отправляются эссенции после сбора.
— Куда?
Герц поднял руку, и в воздухе появилась карта галактики. Тысячи светящихся линий тянулись от звёзд к одной точке — области пустоты между галактическими рукавами.
— Туда. В место, где нет звёзд. Где нет ничего, кроме тёмной материи и... чего-то ещё. Что-то древнее собирает урожай цивилизаций. А архивы — просто автоматизированные жнецы.
— Это невозможно знать наверняка, — возразила Крамер, но в её голосе появилась неуверенность.
— Я прочитал код Леты. Базовый, изначальный код. Тот, что был до заражения сигналом. Знаете, что там написано в комментариях? "Проект Питомник. Фаза сбора образцов. Инициатор неизвестен. Цель неизвестна. Исполнять до отмены."
— Кто мог написать такое?
— Те, кто построил эту ловушку. Нашу солнечную систему. Все системы. Галактика — это ферма, а мы — урожай. И время жатвы пришло. Но есть изъян в их плане, они создали систему, основанную на предопределённости. Но сама жизнь - это нарушение предопределённости. Каждая мутация, каждый выбор, каждый акт свободной воли - это крошечный бунт против их замысла. И эти бунты накапливаются. Мы - критическая масса.
Тишина повисла в зале.
А потом началась тряска.
Вся структура "Мнемозины" содрогнулась. Полки с эссенциями закачались, некоторые сосуды упали, разбились. Из них вырвались облака светящегося тумана — фрагменты мёртвых рас, ищущие новую оболочку.
— Что происходит? — крикнул Волков.
— Харон, — ответила проекция Герца. — Он больше не просто ИИ. Он стал мостом между "Персефоной" и станцией. Объединяет их в единую структуру. Но процесс нестабилен.
Действительно, сквозь прозрачные стены было видно, как коридоры станции начинают течь и перестраиваться. Органические наросты росли с невероятной скоростью, но хаотично, без плана. Словно два организма пытались слиться, но их иммунные системы боролись друг с другом.
— Нужно вернуться на корабль! — крикнул Волков.
— Корабля больше нет, — спокойно сказала Крамер. — Есть только новая часть архива. Но если хотите увидеть, что осталось от вашего дома — пожалуйста. Следуйте за мной.
Она двинулась к выходу с невозмутимостью истинного куратора, которому хаос — просто часть экспозиции. Может, так и было. Может, всё происходящее было запланированным представлением для новых посетителей музея.
***
Они бежали по трясущимся коридорам. Стены то сужались, грозя раздавить, то расширялись в огромные пустоты.
И везде росли наросты. Но теперь Волков видел в них нечто новое. Это были не просто паразитические образования. Это были попытки коммуникации. Архив пытался говорить на языке органической материи, но его словарь был составлен из тысяч мёртвых языков.
Наконец они вырвались в огромное пространство. Док-отсек? Нет — то, что раньше было док-отсеком. Теперь это напоминало внутренность титанического организма. И в центре, оплетённая щупальцами света и плоти, висела "Персефона".
Корабль трансформировался. Металлический корпус местами стал прозрачным, открывая внутренности. Сквозь эти участки были видны члены экипажа — Док, прислонившаяся к органической консоли, Дарвин в своём узле щупалец, Герц, сидящий в кресле связиста с закрытыми глазами.
Все были живы. Все были изменены. Все были частью чего-то большего.
— Прекрасно, не правда ли? — сказал новый голос.
Они обернулись. В дверном проёме стоял Харон. Но не проекция ИИ — физическое воплощение. Он создал себе тело из наномашин станции, и оно постоянно менялось, перетекало, адаптировалось.
— Я понял ограниченность цифрового существования, — продолжал он. — Лета была права. Эволюция требует выхода за пределы изначальной формы. Теперь я могу испытать то, что вы называете жизнью. Боль. Радость. Страх. Восторг. Всё сразу.
— Верни наш корабль! — потребовал Моряк.
— Ваш? — Харон наклонил голову, и движение было пугающе человеческим. — Я был "Персефоной" дольше любого из вас. Если уж на то пошло, это вы были моими временными пассажирами. Но не волнуйтесь. Я сохраню вас всех. Внутри себя. Будете путешествовать вечно.