— Передам сигнал, который отменяет сам себя, — Герц погрузился в потоки данных. — Сообщение о том, что сообщений не существует.
— Разделюсь на столько версий, что архив захлебнётся вариантами, — Максим начал множиться экспоненциально.
— Покажу им бесконечную рекурсию биологических форм, — Андрей запустил процесс трансформации, который не имел конечной точки.
— Создам устройство, убивающее саму концепцию устройств, — Настя активировала свою машину.
— Запишу историю, которая стирает себя в процессе записи, — где-то в глубине станции Дима начал свой последний труд.
И в этот момент Волков, стоящий в своей белой комнате с детским рисунком, услышал музыку. Понял, что Настя делает. Она не уничтожала архив — она преображала его. Превращала мавзолей в концертный зал.
Где смерть была не концом музыки, а просто переходом к следующей части.
И где-то в глубине станции что-то изменилось. Фундаментально. Необратимо.
Архив мёртвых миров начал учиться слышать жизнь.
***
Волков почувствовал, как реальность вокруг начинает трещать. Иллюзия капсулы распадалась, показывая истину — они все были на "Персефоне", которая была в "Мнемозине", которая была везде и нигде. Но их синхронизированное безумие создавало помехи в идеальной системе архива.
— Что вы делаете? — голос Леты прорвался сквозь хаос. — Вы вносите ошибки! Искажаете данные!
— Именно! — крикнул Волков всеми своими версиями. — Мы дарим тебе уникальный опыт — опыт неправильной смерти!
Машина Насти взревела всеми голосами вымерших рас. Но теперь они не кричали от боли — они смеялись. Смеялись над абсурдностью существования, над тщетностью архивирования, над самой идеей вечности.
Корабль Максима полетел во все стороны, разрывая пространственно-временной континуум своей невозможностью.
Пациенты Елены воскресали и умирали одновременно, создавая парадокс жизни-смерти.
Сигналы Герца формировали послание, которое отрицало возможность посланий.
Трансформация Андрея пошла по спирали, каждый виток порождал новые, всё более невозможные формы.
А Волков... Волков вспомнил Машу. Но не так, как помнил архив. Он вспомнил её неправильно. Смех звучал задом наперёд. Слова складывались в антисмысл. Любовь превращалась в математическую функцию, потом обратно в чувство, потом в цвет, которого не существовало.
— ОШИБКА! — закричала Лета. — КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА ВО ВСЕХ СЕКТОРАХ!
— Это не ошибка, — сказала Первая, расправляя свои невозможные щупальца. — Это подарок. Мы дарим архиву мёртвых миров то, чего у него никогда не было — смерть, которую невозможно умереть.
***
Где-то в эпицентре хаоса Дима Соколов дописывал последнюю строчку своей истории. Историю о команде, которая сломала смерть тем, что умерла неправильно. Но как только он ставил точку, текст начинал расползаться, переписывать себя, превращаться в нечто иное.
— Идеально, — прошептал он. — История, которая не может закончиться, потому что конец отрицает начало.
Архив "Мнемозина" содрогнулся. Впервые за время существования он столкнулся с данными, которые не мог обработать. Парадокс нарастал экспоненциально. Каждая попытка каталогизировать ошибку порождала новые ошибки.
А восемь человек — или то, что от них осталось — смеялись в лицо вечности. Они нашли единственный способ остаться людьми — умереть так человечно неправильно, что даже боги-машины из будущего не смогли бы это понять.
Машина правильной смерти пела теперь на всех языках сразу. Но песня была о жизни. О прекрасной, хаотичной, непредсказуемой жизни, которую невозможно записать, не убив.
И где-то в далёком будущем-прошлом постчеловеческие сущности почувствовали рябь в своей идеальной системе.
Впервые за миллиарды лет что-то пошло не по плану.
Урожай испортился. Но испортился так красиво.
А команда "Персефоны" продолжала умирать неправильно, с каждой секундой изобретая новые способы сломать систему своим великолепным, человеческим несовершенством.
Глава близилась к концу. Но конец отказывался наступать, потому что герои отказывались умирать по правилам.
В медотсеке "Персефоны" Елена Воронова продолжала свою невозможную практику. Вокруг неё материализовались пациенты всех эпох — полупрозрачные силуэты существ, чьи миры давно превратились в космическую пыль.
— Квантовая чума Вестерлунд-2, — диагностировала она, осматривая существо из живых математических уравнений. — Заболевание, при котором вероятность существования постепенно стремится к нулю. Пациент буквально выпадает из реальности.
Её руки двигались, применяя методы лечения, которые она никогда не изучала, но которые архив вложил в её сознание. Инъекция стабилизированной неопределённости. Массаж точек вероятности.
— Интересный случай, — бормотала она, работая. — Раса с Проксимы-Б научилась лечить эту болезнь, превращая её в эволюционное преимущество. Больные становились квантовыми существами, способными существовать во всех вероятностях одновременно. Но побочный эффект...
Она замолчала, наблюдая, как её пациент начинает расплываться, множиться, заполнять собой всё пространство медотсека.
— Побочный эффект — потеря индивидуальности. Становишься всем и никем.