И действительно, Елена тоже начала множиться. Версия-хирург, версия-терапевт, версия-патологоанатом. Каждая лечила свою болезнь, своего пациента, свою реальность.
— Мне нравится. Я могу вылечить всех. Даже тех, кто не хочет лечиться. Даже тех, кто не существует. Даже саму болезнь от того, что она болезнь.
Она взяла скальпель и начала оперировать концепцию патологии, вырезая из неё саму идею неправильности.
Тем временем в другой части корабля-станции-архива Игорь Герц погружался всё глубже в информационные потоки. Его тело уже трудно было назвать человеческим — скорее узел из нервных волокон и оптических кабелей, процессор из плоти и света.
— Нашёл, — прошептал он, и тысячи голосов подхватили это слово, разнесли по всем коммуникационным каналам. — Первый сигнал. Самый первый. Тот, с которого всё началось.
На экранах вокруг него — если их ещё можно было назвать экранами — появилась визуализация. Простая синусоида, базовая несущая частота. Но в ней был закодирован целый мир смыслов.
— Это не инопланетяне начали, — продолжал он, расшифровывая слой за слоем. — Первый сигнал послали мы. Человечество. Но не наше человечество — то, которое будет через миллиард лет. Они послали инструкцию в прошлое. Как создать приёмник. Как построить архив. Как правильно умереть, чтобы возродиться информацией.
Он углубился в структуру сигнала и ахнул. Там, в самой основе, была подпись. Не имя — нечто более фундаментальное. Генетический код, преобразованный в радиоволны.
— Это ты, — он повернулся к несуществующему Волкову. — Твои потомки. Твоя линия выживет, эволюционирует, станет одним из архитекторов проекта. Маша... её правнуки в тысячном поколении будут теми, кто запустит всю эту машину.
Волков в своих множественных версиях почувствовал, как эта информация прожигает сознание. Его дочь, его маленькая Маша, которую он не смог спасти — её потомки станут богами-убийцами. И всё из-за того, что он выбрал звёзды вместо семьи.
— Нет, не так, — Герц покачал головой, читая его мысли через информационное поле. — Именно потому, что ты выбрал звёзды. Твоя тоска по дому, записанная в генах, передастся через поколения. И когда человечество окажется одиноким во вселенной, оно вспомнит эту тоску. И создаст архив, чтобы никогда больше не быть одиноким.
— Даже ценой убийства триллионов?
— Для богов нет убийства. Есть только трансформация. Они искренне верят, что делают всем одолжение. Спасают от энтропии. Дарят вечность. То, что для нас агония — для них акт любви.
***
В это время Дима Соколов, всё ещё остающийся на станции, сидел в командном центре и документировал происходящее. Но его записи были странными. Каждое предложение противоречило предыдущему. Каждый абзац отрицал сам себя.
"Команда погибла в 15:42 по корабельному времени. Команда не может погибнуть, потому что время больше не линейно. Команда никогда не существовала. Команда — единственное, что существует во вселенной."
Он писал на всех языках одновременно — русском, английском, языке символов архива, языках рас, которых никогда не встречал. Слова переплетались, создавая текст, который можно было читать бесконечным количеством способов.
"Волков А.В., командир: трансформировался в концепцию командования. Теперь отдаёт приказы самой причинности, но причинность не подчиняется, потому что он приказал ей не подчиняться приказам."
"Воронова Е.С., медицинский офицер: вылечила смерть, но лечение оказалось летальным. Теперь существует в суперпозиции врача и болезни, исцеляя себя от себя самой."
"Семёнов М.П., пилот: ведёт корабль по всем маршрутам одновременно. Прибыл во все пункты назначения, не покидая точки отправления. Идеальный пилот неподвижного движения."
Реальность вокруг начинала подстраиваться под текст. Слова материализовались, становились фактами, потом снова распадались на буквы.
— Красиво, — сказал оператор Ямамото, всё ещё сидящий в своём кресле. — Ты пишешь анти-историю. Документ, уничтожающий саму возможность документирования.
— Кто-то должен это записать, — ответил Дима, не отрываясь от работы. — Даже если запись стирает себя в процессе чтения. Особенно если стирает.
А глубоко в недрах станции, там, где органическое и механическое слились окончательно, Первая вела свою собственную войну. Двести лет подготовки вылились в этот момент — она атаковала не системы архива, а саму идею архивирования.
Каждый парадокс создавал крошечную брешь в логике системы. Архив пытался обработать их, но парадоксы прорастали друг из друга, создавая экспоненциальный рост неопределённости.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — говорила она, обращаясь к Лете. — Ты слишком сложная. Слишком совершенная. А жизнь — она простая и несовершенная. Поэтому ты никогда не сможешь по-настоящему сохранить её. Будешь хранить только труп совершенства.
— Я сохраняю суть! — отвечала Лета тысячами голосов.
— Нет. Ты сохраняешь форму. А суть жизни — в её бесформенности. В способности быть неправильной. Смотри, я покажу тебе.