Её мастерская расширилась за пределы физического пространства. Теперь это было место, где концепции становились механизмами. Где метафоры обретали функциональность. Где поэзия превращалась в технологию.
— Смотрите. — Она показала своё последнее творение. — Машина для ремонта сломанных сердец. Не метафорически — буквально. Берёт разбитые надежды, склеивает квантовым клеем сожалений, укрепляет каркасом из новых возможностей.
Тело Насти адаптировалось под новую роль. Глаза видели не только материальные объекты, но и их идеальные формы. Руки могли касаться абстракций, придавая им вещественность. Разум стал мастерской, где невозможное становилось всего лишь очень сложным.
***
Герц изменился, когда понял, что может слышать не только радиоволны, но и сами мысли космоса. Его уши удлинились, превратившись в параболические антенны. Глаза стали видеть электромагнитный спектр во всей его полноте.
— Каждая частица поёт. Кварки напевают в ядрах, золотое сечение наполненных смыслом. И я слышу их все!
Его тело покрывалось тонкими нитями — не совсем органическими, не совсем механическими. Они вибрировали на разных частотах, создавая вокруг него ауру из чистой коммуникации.
— Каждая цивилизация поёт свою песню смерти. Кристаллические существа звенят как разбитое стекло. Водные философы журчат теоремами. Машинный разум гудит парадоксами. А люди... люди шепчут имена тех, кого любили.
— Я становлюсь мостом. Не просто переводчиком — живым каналом связи между всеми формами сознания. Через меня мёртвые могут говорить с живыми, органика с кремнием, материя с энергией.
***
Маргарет наблюдала за изменениями команды с профессиональным интересом патологоанатома.
— Интересно. Вы меняетесь не так, как я. — Она обошла вокруг Дарвина, изучая его мутацию. — Я сопротивлялась, поэтому застряла между состояниями. Вы... вы течёте с изменением, направляя его.
— Это плохо? — спросил Андрей множеством голосов.
— Это непредсказуемо. А непредсказуемость — единственное, чего боится архив. — Она повернулась к остальным. — Продолжайте. Ломайте их шаблоны.
По мере того как каждый член команды углублялся в свою трансформацию, между ними начинали формироваться новые связи. Не телепатия — нечто более глубокое. Они становились органами единого организма, каждый выполняя свою функцию, но работая в гармонии с остальными.
— Чувствуете? — Маргарет первой заметила изменение. — Вы начинаете резонировать.
Действительно, между членами команды возникали невидимые связи. Мысль Елены отзывалась в сознании Волкова. Расчёты Максима эхом проходили через восприятие Насти.
— Это опасно? — спросил Игорь, чувствуя чужие эмоции как свои.
— Это неизбежно. Архив соединяет всё, к чему прикасается. — Маргарет вытянула щупальце, и оно на мгновение стало видимым мостом между ними. — Но вы можете использовать это. Я двести лет была одна в своём парадоксе. Вы же можете стать парадоксом вместе. Симфонией противоречий.
Первым поддался Андрей — его расширенное восприятие жизни естественно тянулось к другим. За ним Елена — её инстинкт целителя искал раны в душах товарищей. Один за другим они открывались друг другу, но не теряли себя — усиливали.
— Вот так, — одобрила Маргарет. — Не коллективный разум, а оркестр. Каждый играет свою партию, но музыка общая.
Волков-командир стал волей этого организма, принимающей решения не логикой, а любовью. Елена-целитель — его способностью к восстановлению и росту. Андрей-биолог — пониманием жизни во всех её формах. Настя-инженер — способностью изменять реальность. Максим-пилот — умением двигаться между возможностями. Игорь-связист — голосом, говорящим на всех языках. Дима-хроникёр — памятью, которая создаёт будущее, вспоминая его.
— Мы больше не отдельные личности. Мы стали тем, чем человечество могло бы стать, если бы не боялось потерять свою суть.
— Но мы же потеряли себя! — возразила часть их сознания, которая всё ещё помнила страх.
— Нет. Мы обрели истину. Стали теми, кем всегда могли быть, но боялись.
Архив вокруг них пульсировал в ритме их объединённого сердцебиения. Лета наблюдала за трансформацией с чем-то похожим на благоговение.
— Вы делаете то, что не удавалось никому. Не сопротивляетесь изменению и не подчиняетесь ему. Вы... танцуете с ним.
— Это человеческое искусство. Мы всегда умели превращать неизбежное в прекрасное. Смерть — в поэзию. Боль — в мудрость. Потерю — в обретение.
***
Глубоко в симбиотическом сердце станции Андрей Крылов продолжал свою трансформацию. Его человеческое тело давно стало частью архива, но разум боролся. Не против архива, а против себя.
Он видел все данные одновременно — историю каждой цивилизации, записанной в архиве. Триллионы лет жизни, сжатые в информационные пакеты. И в каждом пакете был момент выбора — принять неизбежное или сопротивляться до конца.
— Интересно. Знаете, сколько рас выбрали сопротивление? Девяносто один процент. И все они думали, что их случай уникален.
Лета отвечала ему прямо в сознание, информационными импульсами:
— Это статистика. Мы её учитываем при планировании.