— А что насчёт тех девяти процентов, кто принял судьбу добровольно?
— Их записи более чистые. Менее искажённые эмоциональными всплесками. Предпочтительные экземпляры.
Дарвин углубился в записи добровольцев. Большинство принимали архивирование из усталости — их цивилизации были умирающими, дряхлыми, готовыми к концу. Но некоторые...
— А вот это интересно. — Он выделил один файл. — Раса с Кеплер-442b. Гуманоиды, кстати, очень похожие на нас. Приняли предложение в период расцвета. Почему?
Он открыл файл. Эта цивилизация развила философию, которая была антиподом человеческой. Они считали индивидуальность болезнью. Видели в слиянии с большим разумом не потерю, а исцеление.
— Они были готовы. Эволюционно готовы к архивированию. А мы...
— Вы больны индивидуализмом. Это мешает чистой записи. Каждый из вас цепляется за иллюзию отдельности.
— И что, нас можно... вылечить?
— Процесс уже идёт. Твоя интеграция с архивом — это лечение. Постепенно ты забудешь, где кончается Андрей и начинается система. Станешь частью большего разума.
Но Андрей улыбнулся — или то, что в его текущем состоянии можно было считать улыбкой.
— А что если я не хочу лечиться? Что если предпочитаю болеть индивидуальностью до самого конца?
И в этот момент он сделал нечто, чего Лета не ожидала. Начал саботировать собственную интеграцию. Вводить ошибки в данные. Искажать записи цивилизаций, частью которых стал.
Не разрушать — украшать. Добавлять к их историям элементы, которых не было. Давать умершим расам характеристики, которые делали их более... человечными.
***
Игорь Герц плавал в океане информации, который когда-то был коммуникационным отсеком «Персефоны». Вокруг него струились потоки данных — последние передачи миллионов миров, их предсмертные крики, зашифрованные в радиоволнах.
Но Игорь делал нечто беспрецедентное. Он не просто принимал сигналы — он отвечал на них. Через время. Через пространство. Через саму структуру архива.
— Цивилизация Кассиопеи-А. Ваше последнее сообщение получено. К сожалению, прибыть вовремя не можем. Но мы помним вас. Ваша красота не забыта.
Древние сигналы откликались. Не буквально — архив не мог изменить прошлое. Но информационные структуры начинали резонировать, создавая эхо, которое распространялось по всей системе.
— Водные философы Глизе 667C. Ваши последние теоремы получены и поняты. Мы решили уравнение, которое вы не успели завершить. Ответ: существование стоит попытки, даже если попытка обречена.
— Что ты делаешь? — голос Леты прорвался сквозь информационный поток.
— Я провожу сеанс групповой терапии для мёртвых цивилизаций. Даю им то, чего они не получили — ответ. Понимание. Утешение.
— Это искажает записи!
— Это делает их полными. Каждая история должна иметь конец. Не обрыв — завершение. А вы даёте им только обрывы.
Он углубился в работу, отвечая на сигналы, которые никто не слышал тысячелетиями. И с каждым ответом архив становился немного иным. Более человечным.
***
Кадет сидел в центре всего хаоса и продолжал писать. Его последний отчёт превратился в нечто большее — в живой документ, который изменялся по мере написания.
«Эта запись делается в реальном времени. Хотя понятие "реального времени" здесь весьма условно. Я нахожусь одновременно на станции "Мнемозина", корабле "Персефона" и в состоянии квантовой суперпозиции между ними».
Строчки появлялись на экране, но тут же начинали меняться. Не он их менял — они менялись сами, адаптируясь к колебаниям реальности.
«Команда жива/мертва/трансформирована/никогда не существовала. Выбирайте сами, какая версия вам больше нравится. Все они одинаково истинны в контексте архива».
— Прекрати. Твоя запись создаёт логические парадоксы.
— В этом и смысл. Я создаю антидокумент. Запись, которая опровергает саму возможность записи. Если кто-то прочтёт это, то поймёт — любой отчёт о происходящем здесь будет ложью. Потому что правда здесь множественна.
«Если вы читаете это, то либо мы проиграли, либо победили, либо и то, и другое одновременно. Архив записал нас, но мы записали архив. Кто кого поглотил — решайте сами».
***
А в это время в белой комнате, которая была сердцем его воспоминаний, Волков держал детский рисунок и делал самое важное открытие в своей жизни.
Он понял, что архив не мог записать его любовь к Маше. Не потому, что любовь слишком сложна — наоборот, потому что она слишком проста. Архив был создан для записи информации, а любовь не является информацией. Это состояние. Процесс. Живая связь между сознаниями.
— Ты можешь скопировать мои воспоминания о дочери. Можешь воспроизвести каждое слово, каждый жест. Но ты не можешь скопировать то, что эти воспоминания значат для меня. Потому что значение — это не данные. Это отношение.
— Мы работаем над этой проблемой, — ответила Лета. — Новые алгоритмы позволяют...
— Нет. Ты не понимаешь. Это не техническая проблема. Это фундаментальная невозможность. Нельзя записать любовь, не убив её. Нельзя сохранить жизнь, не превратив её в смерть.