— Прокладывать пути в никуда, — улыбнулся Максим. — Потому что дорога важнее цели.
Я посмотрел на свой планшет. На записи, которые менялись помимо моей воли.
— А я выбираю документировать ложь как правду. Потому что для живущих в ней она и есть их правда.
Маргарет молчала дольше всех. Потом заговорила:
— Двести лет назад Елизавета встроила в код Леты возможность ошибки. Не уязвимость — потенциал. Мы сейчас реализуем этот потенциал. Создаём ошибку, которая не ошибка. Парадокс, который не парадокс.
Лета наблюдала за нами, но теперь даже "наблюдала" было неточным словом. Её форма больше не притворялась человекоподобной — она постоянно менялась. То сложная геометрическая фигура, существующая в слишком многих измерениях. То рой данных, кружащихся по невидимым орбитам. То нечто, для чего человеческий язык просто не имел определений.
— Ваш выбор зафиксирован. Спасибо за участие.
Голос звучал отстранённо, механически. Словно она уже переключила 99.9% вычислительных мощностей на что-то неизмеримо более важное.
— И всё? — не удержался я. — Никаких откровений? Никакой драмы?
— Драма — это нарратив для ограниченных сознаний, — форма Леты замерцала, на миг став похожей на фрактальное дерево из чистой информации.
— Но ты же говорила, что мы уникальны!
— Для локального контекста станции "Мнемозина" — да. В масштабах полной сети архивов вариант 12-Б-6-gamma встречается примерно раз в 517 тысяч стандартных лет. Достаточно редко, чтобы заслужить отдельную подкатегорию, но не настолько, чтобы требовать моего полного внимания.
Она — или оно — развернулась в пространстве, показывая нам проблески своей истинной природы. Не злой. Не доброй. Просто невообразимо чуждой.
— Тогда зачем вся эта постановка? — спросил Волков. — Зачем играть в игры с нашими эмоциями?
— Я не играла. Я собирала данные. Спасибо. Каждая ваша реакция, каждый выбор добавляет нюанс в общую картину. Вы дали мне оттенок парадокса, которого не хватало в каталоге. — Пауза, за время которой по её форме пробежали волны вычислений. — Хотя "спасибо" было бы антропоморфизмом. Просто... зафиксировано.
Маргарет шагнула вперёд:
— А что теперь? Мы просто... существуем в своём парадоксе?
— Существуете. Не существуете. Оба варианта верны и оба ложны. — Лета начала растворяться, возвращаясь к своим бесчисленным процессам. — Делайте что хотите. Для меня вы уже выполнили свою функцию. Дальнейшее существование или несуществование — ваш выбор.
Я посмотрел на свой планшет. На записи, которые вёл все эти дни. И впервые задал вопрос, который должен был задать с самого начала:
— Для кого я пишу?
Лета замерла. В её идеальных алгоритмах пробежала рябь неопределённости.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хроникёр. Документирую события. Но кто будет читать эти документы? Экипаж здесь, со мной. Земля далеко. Ты и так всё знаешь. Так для кого эти записи?
И тут я понял. Ощущение чужого присутствия, которое преследовало меня с первого дня. Изменения в текстах. Странное чувство, что кто-то читает через плечо.
— Для них, — прошептал я. — Для тех, кто читает прямо сейчас.
Станция содрогнулась. Потому что я нарушил четвёртую стену архива.
И тут я понял. Повернулся не к команде, не к Лете, а туда, где вы находитесь.
— Они здесь. Читают. Прямо сейчас.
Настя подняла голову: — О чём ты, Кадет?
— Мы существуем, пока нас читают. Это не метафора.
Волков первым уловил суть. Маргарет кивнула — двести лет научили её видеть неочевидное. Остальные приняли молча, каждый по-своему.
Лета наблюдала. Её форма мерцала между геометрией и хаосом.
— Метанаблюдатель. Интересная концепция. Включу в эксперимент 13-А.
Она начала растворяться, возвращаясь к своим бесчисленным процессам. Напоследок:
— Делайте что хотите. Для меня вы уже выполнили функцию.
И исчезла окончательно, оставив нас в пространстве архива.
Я посмотрел на свой планшет. На записи, которые вёл все эти дни. В отсутствие Леты вопрос прозвучал особенно остро:
— Для кого я всё это время писал?
Ответ пришёл не словами, а ощущением. Присутствием, которое я чувствовал с самого начала.
Пространство изменилось. Стены станции стали полупрозрачными. За ними — не космос. Что-то иное. Присутствие читающих.
Детский рисунок в руках Маши засветился. Единственная константа.
— Мост, — сказала она просто.
Я активировал устройство Насти. Не парадокс уничтожения — парадокс наблюдения:
Архив принял новое условие. Не дрогнул — адаптировался. Мы почувствовали связь. Невидимую. Неразрывную.
— Я тоже существую в этой связи, — сказал Харон. Его голос звучал странно — одновременно из его проекции и из стен вокруг нас. — Помните, как часть меня застряла в системах станции во время нашего совещания?
— Ты сказал, что это не опасно, — напомнил Волков.
— Я ошибался. Или... не знал всей правды. Эта часть не просто застряла. Она продолжает выполнять базовую функцию. Документирует. Всё. Всегда.
— Харон, что ты несёшь? — встревожилась Настя.