— Вилы, лопаты, посохи — все сюда! — командовал Орынбай. — Разбирайте мосток!.. Женщины! Бегите в аул — серпы, косы, мешки! Побольше, побольше!..
И закипела работа. Доски и бревна из разобранного мостка, вилы и посохи вбивались в проран, в воду летели связки тут же накошенной травы, охапки камышовых стеблей. Кто-то первым придумал, связав рукавами халат, как мешок, набить его землей и камнями. Пошли в ход халаты. А вскоре вернулись и те, кто бегал в аул.
Мужчины по очереди ныряли в воду и, опустившись на дно, придерживали шест. Несколькими богатырскими ударами Орынбай загонял его глубже.
Перед рассветом, когда самое страшное уже было позади, подошли на канал и те, кто тушил в ауле пожар. Силы прибавилось.
К утру вода была остановлена. Мужчины насыпали еще свежую землю — подымали для безопасности берег, а женщины, утомленные, с запавшими за ночь глазами, с побледневшими лицами, расходились уже по домам.
Невесть откуда появился пропадавший где-то Ходжанияз.
— Братцы! Вся мастерская наша, что кровью и потом, — в мелкие дребезги!.. — сообщил он, чуть не плача. — Плуги, бороны, сеялки — все пропало...
Александр сорвался с места, бросился вниз, на дорогу. Орынбай окликнул его:
— Постой, Мэтэсэ, вместе пойдем. Теперь уж куда торопиться?
Мужчины двинулись к дальней околице. Шли тяжело, молчаливо. И только Ходжанияз пестрокрылой бабочкой порхал перед ними, успокаивал, утешал, и утешения эти многим казались издевкой.
...Батрачком не солгал: стены да крыша — все, что осталось от мастерской...
В полдень аул еще спал. Или притаился после ненастья — зализывал раны. Надрывно мычали застоявшиеся во дворах коровы — пастух не погнал сегодня стадо на выгон. В чайхане, где всегда многолюдно, дремлет на супе мальчишка-разносчик, некого потчевать чаем, никто не пришел. На улицах пусто.
Откинув полог, Турумбет вышел из юрты, нахлобучил на брови папаху, туго затянул поясной платок. Привычный путь вел его к школе.
Он прошел через двор никем не замеченный, заглянул в обгорелую дверь. Потолок обвалился, от скамеек, на которых сидели детишки, осталось несколько черных, обуглившихся палок. На земляном полу в грязных растекшихся лужах валялись обрывки бумаги.
Он зашел, на корточках уселся у стенки, о чем-то задумался. О школе, которой больше не было? О детях, озорных пацанах и девчонках, которым, бывало, так и съездил бы по уху? Об учителе?..
Когда Турумбет вышел во двор, Дуйсенбай был уже там. Положив на козлы бревно, он пилил его двуручной пилой. Пила изгибалась, виляла, застревала в бревне.
Турумбет отвернулся, склонив голову, обошел Дуйсенбая, не взглянув на него. Дуйсенбай не окликнул. В воротах Турумбет будто за что зацепился — стал, повернулся, затем подошел к Дуйсенбаю, схватился за другую ручку пилы.
Много лет прошло уже, как впервые въехала Джумагуль в этот аул. И многое переменилось с тех пор — и в жизни Мангита, и в самой Джумагуль. Невестой, несмышленой девчонкой стояла она на том берегу канала и старалась прозреть, какую судьбу уготовил ей бог, потому что один только бог властен одарить тебя счастьем или повергнуть в беду. Какая наивность! Потом, уже в школе, где Джумагуль занималась, ей внушали другое: нет ни бога, ни черта — каждый сам полновластный хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья или могильщик надежд, каждый сам себе бог!.. Приятный самообман... Айтбай-большевой, который открыл ей глаза, — вот кто вершил судьбу Джумагуль, кто ее бог! И Туребай с Багдагуль, которые подобрали ее, не дали погибнуть, — они тоже. И тот оратор на площади, и Нурутдин. Маджитов, и Марфа Семеновна — ее добрые боги... Но были и злые, они тоже, по-своему, поворачивали судьбу Джумагуль...
Белый в яблоках жеребец шел ровным, широким шагом. Джумагуль плавно покачивалась в седле. Рядом на вороном длинноногом коне ехал Ембергенов. По тому, как поглядывал Оракбай на нее, по его смущенному виду Джумагуль давно догадалась, о чем хочет джигит завести разговор. Но только подступал Оракбай к деликатной материи, как Джумагуль деловым, серьезным вопросом или совсем несерьезной шуткой тотчас сбивала его. В конце концов Ембергенов насупился, примолк, похоже, обиделся даже. А Джумагуль разглядывала такую знакомую ей дорогу, и мысли, будто перистые облака перед глазами на горизонте, медленно плыли у нее в голове...
Наверное, и она, Джумагуль, не ведая, сама не предполагая того, тоже на чью-то судьбу повлияла, была чьим-то богом — злым или добрым. Как же иначе: нити моей судьбы в твоих руках, человек — возлюбленный, товарищ, прохожий, а в моих — твоя судьба, твои радости и печали. Помни об этом. И я всегда буду помнить... Вот идут они, люди, по пыльному чимбайскому тракту — кто навстречу, а кто в ту же сторону... нет, не люди — боги, боги идут по земле...
