С возвышенности, куда дорога подняла Джумагуль и ее молчаливого спутника, открылся вид на аул — глинобитные крыши, конусы юрт, утонувшие в зеленых купах деревьев, а вон большой дом, на околице тоже какое-то новое здание — этого раньше не было. Ну, довольно, хватит дорожных мечтаний! Нужно за дело! Сейчас будет улица с валуном посредине — и что его сюда занесло? — потом поворот, третий слева — дом Туребая. Стой, жеребчик, — приехали!
Джумагуль остановилась у аксакала — Багдагуль никуда не захотела ее отпускать. Ембергенов — в болышом тозовском доме.
Первый день ушел на расспросы — что да как происходило в ту ночь? Каждый, разумеется, в общий рассказ привносил что-то свое. Калию, например, померещилось, будто дом Дуйсенбая был поражен огнем сверху, с небес, где на атласных подушках восседает аллах. Сеитджан утверждал, что за час до пожара видел мужчину огромного роста, выскользнувшего из юрты Турумбета. Больше всех рассказал Александр — про всадников, возникших из ночи, про подслушанный им разговор.
— Вы уверены, что этот человек, Джуманияз-палван, ходил к Турумбету, а не к другому кому-нибудь? — спрашивал Ембергенов.
— Так я понял из их разговора.
— А он наутро вам ничего не сказал?
— Нет. Но судя по виду... Вид — будто змею проглотил: и противно, и страшно.
— Ладно, понаблюдаем за вашим учителем, какой он там наукой по ночам занимается. А что насчет пожара сказали?
— Пожар не случайный — ждали они его, наперед знали, что будет, — говорил Александр.
— Думаете, кто-то из их людей? Может, тот же Дуйсенбай? — предположил Ембергенов, но сам же и отверг свою догадку: — Нет. Вряд ли стали б они палить дом бая. Кто-то другой. А кто?.. Турумбет?.. Почему?..
Приходил Орынбай, привели пьяного Ходжанияза. Он бормотал что-то невнятное насчет плугов и сеялок, клялся именем бога, что уважает ОГПУ и, как брата родного, любит Ембергенова. Пришлось отпустить — пусть проспится.
Не хватало еще одного свидетеля — Нурзады. Она не пришла и тогда, когда послали за ней нарочного. Нарочный, шустрый мальчишка лет четырнадцати, вернувшись в дом аксакала, захлебываясь от волнения, рассказывал:
— Я, дяинька, туда, значит, в дверь, а тетя Айзада обратным ходом меня выпихает. Я говорю, дяиньки там дочку вашу кличут, потолковать с ней хотят. А она: «Нет ее дома, сам толкуй с дяиньками, если желают!» А я говорю, со мной не желают — им Нурзада ваша нужна, а она...
— Постой, постой! — попробовал было Туребай остановить расходившегося парнишку, но не тут-то было.
— Не, я все доскажу. Я мигом, дяинька. Ладно?.. А тут из комнаты как закричит кто-то, как закричит! Думал, режут. Я — туда, а тетенька Айзада меня обратно; прямо по носу смазала. И дверь — раз, на запор. Вот.
Все, кто был в комнате и знал нрав Калия, весело рассмеялись. Только Александр, выслушав этот рассказ, заметно переменился в лице: с той ночи он ни разу больше не встретил Нурзаду. Он и сказал:
— Чем смеяться, лучше пойти туда. Может, какое несчастье... — И настоял: Джумагуль, Туребай и увязавшийся за ними парнишка-нарочный пошли к Калию.
Потом много лет подряд эта история во всех правдивых и присочиненных подробностях передавалась от одного к другому, и не было в ауле с тех пор такого — большого или малого — тоя, на котором какой-нибудь удалой острослов не поведал бы ее в лицах и позах. А дело было такое.
Утром Калий встал раздраженный и злой.
— Дочь твоя позором хочет покрыть мою голову! — набросился он на жену. Привычная к ворчливости мужа, Айзада на всякий случай ответила:
— Будет хоть что-то на голове. — Лысая голова Калия уже давно была тем точилом, на котором правили свои языки все острословы Мангита.
Дерзкая шутка жены окончательно вывела Калия из равновесия. Он сжал кулачки и бодливым козленком бросился на пышную Айзаду.
— Беспутная на свидание к джигиту бегает, стыд потеряла, в мамашу пошла, чтоб вас... Людям в глаза теперь не посмотришь! — волчком носился Калий вокруг жены.
Айзада, месившая тесто, выпрямилась, спокойно оглядела себя, отмахнулась:
— Фу ты, слепень проклятый, привязался — житья не дает!
Калий взбесился. Схватив кочергу, он пошел на решительный штурм твердыни.
— Постой! — попыталась унять его Айзада. — Так и без жены недолго остаться — кочергой не заменишь.
Но Калий продолжал наскакивать на нее воинственным петушком. Айзада развела в стороны руки, обхватила тщедушного Калия, стиснула в объятиях, да так, что дух у него сперло. Затем, не торопясь, добросовестно, как все, что она делала, связала мужу руки, ноги и бережно водрузила его на сложенные горой одеяла.
Как запеленатый младенец, барахтался и уж совсем не как младенец сквернословил Калий. В этот момент как раз и явился мальчишка-нарочный, которого посылали за Нурзадой. Выпроводив его без задержки, Айзада вернулась к орущему мужу, успокоила:
— Будешь ругаться — заткну рот.
Что оставалось делать несчастному Калию?
Айзада продолжала неторопливо месить тесто. Калий молчал.
