Постепенно небо на востоке начало алеть, сумрак рассеивался, словно бы растворялся в свете зари — как мыльная пена в воде.
Аул пробуждался... Тут и там из печных труб ввинтились в воздух бело-серые дымки, они поднимались высоко и прямо — наперекор утреннему ветерку, с высотой становились все тоньше — подобно заостренному концу веретена, и таяли, исчезали — как таяла, исчезала предрассветная тьма.
Вот появился дымок и над домом Серкебая.
А потом со скрипом отворилась дверь, и на пороге показался сам хозяин в наброшенном на плечи бешмете.
Поставив у изгороди кумган с водой, он медленно осмотрелся кругом, задержав взгляд на старом, сгорбленном турангиле, росшем перед самым домом. И с горечью подумал:
«Вот и я когда-нибудь так же согнусь, под тяжестью прожитых лет, стану дряхлым и никому не нужным». Внимание его привлекла одна из ветвей, большая, раскидистая, и он мысленно обратился к ней:
«А вот ты, хоть тоже старая, а люди тянутся к тебе — ты даришь им тень, пусть не густую, но такую отрадную в жаркую пору... Даже завидки берут! Что я-то значу в этом мире?..»
Он еще немного побродил по двору, жадно вдыхая свежий, прохладный воздух, погруженный в тяжелые, тягучие раздумья — ему было над чем поразмыслить, всю ночь не давали ему уснуть беспокойные думы...
Вернувшись в комнату, он пристально поглядел на спящего Жиемурата, постелил перед собой коврик и без особого энтузиазма принялся за молитву.
А Жиемурат не спал.
Накануне, утомленный дальней дорогой, он, едва лишь прильнув щекой к подушке, забылся в тяжком, душном сне. Но с первым петушиным криком уже открыл глаза и, как ни старался, больше не мог уснуть. Какой уж тут покой — после всего происшедшего! Ну и аул!.. В разгар тоя погиб под разбойничьим ножом человек, страстно призывавший крестьян к новой жизни, желавший им добра — только добра! А после его гибели во всем ауле не нашлось охотника сообщить о случившемся в район и родным. Некому было послать гонца, и некого было послать. Что за равнодушие, что за пассивность! Да, в таких условиях нелегко будет разыскать убийцу. Прав Серкебай: тут каждый жил сам по себе, никому ни до кого не было дела, ни у кого не облилось кровью сердце при страшном известии, иначе давно уже поскакали бы из аула во все концы всадники — чтобы поднять тревогу, поделиться с другими скорбной вестью. А ведь те, кто совершил вчерашнее преступление, могут завтра замахнуться ножом и на других большевиков, и на батрачкома, и на него, на Жиемурата. В таком ауле все возможно!..
Так, во власти невеселых дум, Жиемурат пролежал до рассвета. Он слышал, как поднялся и вышел из дому Серкебай, как он вернулся... Чтобы не мешать его молитве и не беспокоить хозяев прежде времени, Жиемурат притворился спящим, лежал неподвижно, не высовывая головы из-под одеяла.
Покончив с молитвой, Серкебай тихо, но властно приказал жене:
— Готовь чай!
Ажар, успевшая уже разжечь очаг, подкинула в огонь хворосту, поставила котел с водой. В комнате стало жарко.
Жиемурат, сделав вид, будто только что проснулся, отбросил с головы одеяло, сладко потянулся, сев на постели, сунул босые ноги в сапоги, хотя рядом стояли кожаные калоши хозяина, и вышел во двор.
Прибирая за гостем постель, хозяйка обратила внимание на сумку, висевшую на вбитом в стену деревянном колышке, и повернулась к мужу:
— Глянь-ка, какая у него толстая сумка. Уж не финагент ли?
— Финагент, не финагент, а птица, видать, важная. Из больших чинов!
За дверью послышался кашель — это Жиемурат предупреждал хозяев о своем приходе.
Шагнув в комнату, он взял медный кумган с водой, стоявший возле таза, у дверей, умылся и, вытирая лицо и руки старым, вылинявшим платком, который подала ему хозяйка, спросил Серкебая:
— Серкебай-ага, похоже, дом вы совсем недавно сладили?
— Угадал, братец. С месяц, как кончил строиться.
— Это вы правильно сделали! А то, гляжу, в ауле много недостроенных домов.
— Успел приметить? Да, братец, многие никак не управятся со стройкой. Видел, наверно, дом по соседству, со стенами без верха? Его Жалмен строит, наш батрачком. Да вот все не достроит!
— Стены-то высохли, можно уж выкладывать верхний ярус.
— Да ведь сам знаешь, к глине — вода надобна. А у нас арык пересох. Пришлось Жалмену рыть колодец. Вот выроет, тогда и долепит стены.
За чаем Жиемурат попытался было вернуться к разговору об убийстве Айтжана, но Серкебай опередил его:
— Про вчерашнее злодейство, братец, я тебе поведал все, что сам знаю. Я ведь в этот аул приехал года два назад, и до сих пор дивлюсь: ну, что за люди! Родных убитого — и то не додумались известить. А может, поленились.
— В ауле, значит, не догадываются, кто бы мог убить Айтжана? Кому бы это могло понадобиться?
— Да кого тут заподозришь? Открытых врагов у него, вроде, не было. И никаких следов злодей не оставил.
— Где его нашли?
— Во рву, возле арыка, уже мертвым. Рано утром комсомолец Давлетбай случайно его заприметил.
— Так, говоришь, явных врагов он тут не успел заиметь?
— Вроде, нет...
