Чтобы выяснить, в чем тут загвоздка, Темирбек решил один день поработать помощником у мурапа. Внимательно наблюдая, как мурап распределял между белдарами работу, Темирбек вскоре понял, что дело нечисто.
Меркой для определения объема предстоящих землеройных работ служил шест. И когда мурап давал очередное задание, то на долю белдаров, присланных другими баями, приходилось чуть не по трети шеста на каждого, а работникам Ниязымбет-бая мурап отмерял по три шеста, то есть в девять раз больше!
Убедившись, что мурап бессовестно их обманывает, Темирбек надвое разломал его шест и с достоинством, твердо проговорил:
— Полшеста — вот наша норма. Как у других! Не согласен — пошли к батрачкому.
Мурап, взбешенный тем, что какой-то батрак, всегда молча, беспрекословно исполнявший волю сильных мира сего, теперь осмелился поднять голос, хотел было осадить Темирбека, но тот, уже чувствуя за собой правду, сам ринулся в наступление на плута-мурапа:
— Ты что же думаешь, ежели мы байские белдары, то нами можно и помыкать, как вздумается? Прошли те времена! Нынче есть кому нас защитить! Да мы и сами не дадим себя в обиду!
Хоть мурапа и обуревала злоба, он промолчал. Дело в том, что он вступил в тайный сговор с Ниязымбет-баем. Бай должен был выделить тридцать белдаров. Но подсчитав, сколько придется им заплатить, он скривился от жадности. И послал на арык куда меньше работников, чем полагалось, договорившись с мурапом, чтобы тот как-нибудь все уладил — за определенную мзду. Мурап, отчитываясь перед начальством, указывал, что у него работают все тридцать белдаров Ниязымбет-бая, а от Темирбека и его товарищей требовал выполнения нормы, рассчитанной на тридцать человек.
Все это выяснилось позднее, когда Темирбек пришел к батрачкому с жалобой на мурапа.
После этого случая Темирбек стал пользоваться большим уважением. И в нем самом начало крепнуть чувство собственного достоинства. Голос его звучал все уверенней, и к его словам прислушивались, к нему шли за поддержкой и советом.
Вскоре он был выдвинут сначала на должность десятника, а затем — пятидесятника.
Настоящим активистом Темирбек проявил себя во время конфискации у баев скота и имущества. Уж ему-то, долгие годы гнувшему спину на Ниязымбет-бая, было доподлинно известно, сколько у бая овец, коров, каким богатством он владел. Темирбек сумел даже добраться до скотины, припрятанной баем у близких и дальних родственников, чем заслужил ненависть богатеев и еще большее уважение бедноты.
Отдавая должное его честной, добросовестной работе и авторитету, которым он пользовался в народе, Темирбека рекомендовали кандидатом в члены партии.
...Все это припомнил Жиемурат, поджидая, когда Темирбек освободится от домашних хлопот и можно будет потолковать с ним по душам.
От раздумий его оторвало неожиданное появление Дарменбая. Войдя в комнату, он поздоровался с Жиемуратом, назвал себя и тут же добродушно попенял:
— Что же это вы, дорогой гость, покрутились у моего дома — и ушли, не отведав даже чаю?
— Вас же не было.
— Уж нельзя было подождать? Это все Серкебай, он виноват!
— Откуда вы знаете, что мы хотели к вам зайти?
— От самого Серкебая. Только сейчас его видел. И сразу поспешил сюда.
Темирбек, возясь у печки, кивнул Дарменбаю на место рядом с Жиемуратом:
— Садись, хватит болтать-то. Где это ты пропадал?
— Помогал Жалмену дом достраивать.
— Благое дело!
Жиемурат был раздосадован. Он уже настроился на дружескую беседу с Темирбеком, но внезапный приход Дарменбая помешал этому. При Дарменбае он не мог говорить с полной откровенностью. Прежде с усердием выполнявший все партийные поручения, он в последнее время вел себя непонятно. И пока не выяснены причины нынешней его пассивности и какой-то боязливости, нужно держать с ним ухо востро. Может, он поддался влиянию классового врага, — и такое порой случалось с людьми, преданность которых партии до поры до времени, вроде бы, не вызывала сомнений. От слабовольных, неустойчивых можно было всего ожидать!
Жиемурату, однако, не хотелось обижать Дарменбая явной настороженностью, он даже сделал вид, будто рад его приходу, и стал расспрашивать о здоровье, о семье, о делах.
Дарменбай, видно, все-таки почувствовал, что явился не ко времени, взгляд его, в первые минуты добродушный и оживленный, потух, шея побагровела, он сидел, опустив голову, и Жиемурату даже сделалось его жалко. А может, он перебарщивает в своей скрытности и осторожности? Коммунист — боится коммуниста... Нелепая ситуация! Негоже ему, посланцу партии, остерегаться людей, проводящих волю, идеи партии здесь, в ауле. Так он просто не сможет успешно справиться с партийным заданием. Возможно, перестраховаться порой и полезно, только не окажется ли он, в этом случае, в положении щедринского премудрого пескаря, который всего боялся и перед всем дрожал?
Жиемурат откашлялся и решительно сказал:
— Джигиты! Я специально вас разыскивал, чтобы кое о чем потолковать, посоветоваться.
Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, лицо озабоченное, серьезное.
