А Жалмен не останавливал их, наоборот, молчаливо поощрял: пусть ссорятся, зато сам он рядом с ними выглядит таким спокойным, сдержанным, а девушкам по душе мужская выдержка.
Лишь к искреннему пылу Давлетбая не примешивались никакие побочные чувства.
При Айхан Отеген не решался прекратить спор — не дай бог, еще подумает, что он пошел на попятную перед Давлетбаем. Но как только девушка вышла, он заявил:
— Хватит, успеем еще поспорить. Давайте-ка чай пить.
— И то верно, — поддержал его Жалмен. — Такая красавица нас чаем угощает, а мы еще будем друг на дружку наскакивать, как петухи! О колхозе как-нибудь после потолкуем.
Давлетбай пожал плечами:
— Ты же сам просил...
— Хе, я же не насчет колхозов хотел узнать. Думал: ты в газете вычитал про красивых девушек. Или там только про джигитов пишут?
Жалмен, наверно, и еще распространялся бы на эту тему, но появление Айхан заставило его умолкнуть.
Забрав с дастархана пустые чайники, Айхан хотела было вновь их наполнить, но Отеген, положив ладонь на крышку своего чайника, взмолился:
— Хватит, сестренка! Лопнем!
Поняв его слова так, что чаепитие закончено и можно покинуть этот дом, Давлетбай вздохнул с облегчением и собрался было уже подняться. Отеген остановил его повелительным жестом:
— Ты куда? Погоди!
Давлетбай снова уселся на кошме, а Отеген продолжал:
— Забыл обычай? Без приветствия — не заходят, без разрешения — не уходят.
Он ждал, что Жалмен произнесет жуап — прощальные слова, но убедившись, что тот и не помышляет об этом, сам принялся раскручивать, как чалму, длинный-предлинный жуап.
Давлетбай, наконец, потерял терпение, он встал, бросил с усмешкой:
— Ты, гляжу, до утра со своим жуапом не расстанешься. Что до меня — я пошел. Товарища Муратова нам, видно, не дождаться.
Поневоле пришлось подняться и остальным.
Когда они, идя по аулу, поравнялись с участком, засеянным джугарой, на дорогу вышла курица с целой армией цыплят. Приметив на земле сломанную ветром метелку джугары, она громко закудахтала, сзывая свой выводок, и цыплята, накинувшись на джугару, принялись жадно клевать зерна.
Жалмен рукой показал на наседку с выводком:
— Видали, как мамаша ими верховодит, учит добывать себе пищу? Вот и я, по долгу старшего, должен учить вас, как надо держаться настоящему джигиту. Да вы разве меня слушаетесь! Как вы вели себя перед девушкой? Стыд и срам! Одни сцепились, словно бодливые бараны, другие глаза на нее вылупили!
Давлетбай равнодушно выслушал ворчливую отповедь Жалмена и вскоре отделился от всех, свернув в сторону.
Отеген проводил его злобным взглядом: ведь последнее слово осталось за Давлетбаем, осадившим его при девушке. Задать бы ему жару, поставить на место!.. Да поздно — он уже далеко!
И Отеген только скрипнул зубами в бессильной ярости.
Оглядев пренебрежительно своих спутников, Жалмен махнул рукой:
— Эх! Тоже мне, джигиты...
В это время он увидел Серкебая, возвращавшегося домой, и поспешил ему навстречу.
Когда Серкебай приехал в аул Курама, то зиму провел в юрте, а весной начал строить дом из трех комнат. Завершив строительство, юрту он продал.
Соседям Серкебай объяснил, что в хозяйстве, где на счету каждая копейка, юрта — излишняя роскошь. Но он не был скупым. Дома у него не переводились гости: чаще он приглашал к себе стариков, но иногда и молодежь. Деньги, вырученные за юрту, и понадобились ему, видно, для того, чтобы достойно принимать гостей. Скоро он прослыл в ауле радушным, хлебосольным хозяином и человеком добрым, скромным, неглупым.
Старики за чаем частенько заговаривали о прошлой жизни, тяжкой, горькой, полной страданий, лишений, беспросветной нужды.
Серкебай тоже не оставался в долгу:
— Вот и у меня отец всю жизнь не вылезал из бедности. Не то что коня, даже хвоста конского не имел. Когда я родился, он на радостях взял в долг у хозяина самого захудалого серке — козла, зарезал его, угостил родню и соседей, а мне дал имя — Серкебай. Поняли теперь, почему меня так зовут?
Он любил при всяком удобном случае повторять эту историю.
В общем, Серкебай прижился в ауле, сделался своим, к нему обращались за советом и поддержкой, а он делил со всеми и беду, и радость.
Весь аул тяжело переживал гибель Айтжана, и Серкебай скорбел вместе с аулом. Но мертвого — не воскресишь, и ему оставалось только, с присущей ему хлопотливостью, заняться похоронами Айтжана.
Когда у него поселился Жиемурат, Серкебай довольно подумал: «Недаром, видать, молвится — ежели бог глянет на тебя хоть одним глазом, то на ладони твои опустится птица счастья». Он полагал, что ему здорово повезло. К нему в дом зачастили самые достойные люди, аульные активисты — белсенди. И независимо от того, был ли Жиемурат у себя или в отлучке, Серкебай радушно встречал знатных гостей, а те вели с ним серьезные, задушевные беседы.
Все шло как нельзя лучше.
