У него было такое ощущение, будто с приходом Жиемурата количество денег, запрятанных в заветном сундуке, удвоилось. Отныне Серкебай горой стоял за Советскую власть! Поскольку самому ему ничто не грозило, он мог позволить себе и сокрушаться о гибели Айтжана, и сочувственно предупредить Жиемурата о препонах и трудностях, которые его ждали. Он готов был дать отпор всякому, кто сопротивлялся новому и покушался на него, и помочь в разоблачении вражеских происков.
Маска, которую он на себя надел, словно слилась с его лицом.
И вот, нежданно-негаданно, на чело его опустилась черная птица, беда обрушилась на его голову! И откуда только взялся этот проклятый Жалмен? Как он вызнал о его прошлом? Думал ли Серкебай, меняя свою жизнь и свое имя, что уже скоро попадется в капкан?!
Он сидел угрюмый, трясясь, словно в лихорадке, и чувствовал себя так, будто его сунули в раскаленный тандыр. Злые слезы стояли в его глазах. Попался, попался! Пропал! На кого опереться, кто за него заступится, спасет его? У Жалмена связи в ГПУ, от него никуда не денешься. Умолять батрачкома на коленях — чтобы не выдавал его, Серкебая? Всучить ему денег? Да нет, навряд ли он на это клюнет. Может, обратиться за поддержкой к Жиемурату? А что толку? Кто поверит человеку, скрывшему, что он бай, богач? Корни-то у него гнилые. А Жалмен — сила, крестьянский вожак! Где уж с ним тягаться?..
А Жалмен, убедившись, что Серкебай совсем сник, сдался, смотрел на него уже без прежнего торжества, испытующе, раздумчиво, как бы оценивая его возможности.
Потом положил ему на плечо руку и засмеялся:
— Да ты не бойся! Я не собираюсь тебя выдавать. Ты мне еще пригодишься.
Серкебай перевел дыхание. Поднял на Жалмена взгляд, еще не остывший от испуга. Подождав, пока он уймет дрожь, Жалмен, посмеиваясь, продолжал:
— Уж больно ты труслив!.. Ничего, я из тебя сделаю джигита! Только ты должен держаться за меня. Нам нужно запастись мужеством и отвагой! Путь перед нами трудный. Как знать — может, он ведет к пропасти. Но нам нельзя сидеть сложа руки! Ведь и нашим недругам нелегко. Даже в Турткуле, в Шорахана коллективизация еще не завершена. А у нас тут — глушь. От центра-то до нас далековато. Так что рано вешать нос! Мы еще покажем им... колхозы!..
Серкебай не знал, что и думать — его бросало то в жар, то в холод.
Сначала его ошеломили слова Жалмена о том, что надо избавиться от Жиемурата. Потом он решил, что батрачком его провоцирует и не миновать ему, Серкебаю, допроса в ГПУ. Теперь же мысли его совсем смешались. Кто же на самом деле этот Жалмен? Неужто враг колхозов? Неужто, и правда, это он со своими приспешниками убил Айтжана? Но как бы там ни было, а ему, Серкебаю, ничего больше не остается, как подчиниться этому страшному человеку. Не то Жалмен расправится и с ним, как с Айтжаном. Вон какие у него холодные, безжалостные глаза! Такой не пощадит и родного отца!..
И Серкебай, запинаясь, чуть не плача, пробормотал:
— Что тебе от меня нужно? Говори.
— А ты не сбежишь в кусты? Все выполнишь?
— Что мне еще делать? Ты загнал меня в ловушку.
— Хм... Что ж, будем действовать. Тут должен появиться один человек. Слава богу, и к тебе, и ко мне в ауле относятся с уважением и доверием. И нам легко будет пристроить здесь этого человека.
Серкебай не посмел спросить: о каком человеке ведет речь Жалмен. С семьей он прибудет или один? Станет жить открыто или надо его прятать? Чем он намерен заниматься — может, разбоем, убийствами? Черные кошки скребли на душе Серкебая. Но он только согласно кивнул головой: ладно. Теперь придется отвечать этим «ладно» на все требования Жалмена.
— Ну, вот и отлично! — Жалмен поднялся. Уже уходя, недобро прищурясь, посмотрел на хозяина. — Так помни: будешь выполнять все, что я скажу! Иначе...
Ему не нужно было договаривать: Серкебай и так все понял.
С уходом Жалмена ему не стало легче. Он все еще чувствовал на себе испытующий, не сулящий ничего хорошего взгляд «батрачкома». Сердце судорожно сжималось, руки, ноги сделались ватными.
В обед Серкебай почти не притронулся к еде. До самого вечера пролежал на кошме в тяжких, мрачных раздумьях.
Лишь вечером, перед приходом Жиемурата, поднялся и принялся хлопотать по хозяйству, чтобы не выдать себя перед жильцом, скрыть свое смятение.
Комната, предоставленная Серкебаем Жиемурату, почти ничем не отличалась от той, где жили хозяева. Такая же длинная, метра в два высотой, печка. Двуспальная деревянная кровать. Свободный угол за печью, где могли бы удобно расположиться, даже спать, пятеро-шестеро гостей. Потолок, правда, не оштукатурен, но аккуратно перекрыт бревнами из турангиля и снизу выложен камышом.
Из-за того, что окошко было маленьким, а может, выходило на юг, — по утрам в комнате светлело не сразу.
Жиемурат лежал на постели, в ожидании рассвета. Не спалось. Он смотрел на окошко, оно было еще темное. Но чувствовалось, что заря уже занимается: сумрак постепенно редел.
