Макстон зачитывал речь испанского революционного лидера, которому в последний момент не дали вылететь из страны. Металлический голос, усиленный динамиками, скрежетал обычными лозунгами – «фашистский кошмар», «мечты империалистов», «преступления против рабочих людей», «встанем плечом к плечу», – прослоенными фактами о недавней резне в Бадахосе[18], которая возмутила Оруэлла, Айлин и всех до единого социалистов Британии и из-за которой она и предложила сходить. Теперь казалось, будто они слушают жуткий лязг какой-то несмазанной промышленной машины. Чуть поменяй посыл, переставь слова местами – и он снова в Барнсли, на выступлении Мосли; но его это не волновало. Фашисты, несмотря на все свое напускное сочувствие к «народу», не торопились покончить со страданиями уиганских рабочих; теперь Оруэлл понял, что их просто нужно остановить.
Когда Макстон довел себя едва ли не до белого каления, Оруэллу пришло в голову: если не знать, что депутат не сам писал речь – и более того, что автор даже не англичанин, – то заметить это почти невозможно.
– Рабочие Британии! Рабочие всех политических убеждений Британии! Товарищи! Братья! Вот девиз нашей партии – Рабочей партии марксистского объединения: «До конца – победи или умри!»
Эти слова встретили бешеным одобрением и вскинутыми кулаками, а оживленней всего реагировала молодежная часть НРП.
– Откуда-откуда он? – спросил Оруэлл.
– Из ПОУМ[19]. Анархисты или кто-то в этом роде.
– Наши героические товарищи уже гибнут на поле боя. Если во имя победы потребуется погибнуть всем – мы погибнем! Рабочие, товарищи, братья – помогите нам! Помогите против фашизма, помогите против войны, помогите ради полного освобождения рабочих!
С райка огромного театра виделось колыхание толпы в густом синем дыме, выкрикивающей лозунги, которые с трудом можно было разобрать из-за топота: «Фашистские свиньи!.. Революция!.. Единый фронт!» Речь закончилась. Поднялись бешеные разгневанные аплодисменты.
Макстон, председатель НРП, уступил место генсекретарю – высокому Феннеру Брокуэю, одетому получше; его круглые очки поблескивали в свете прожекторов, как зеркала, пряча глаза.
– Товарищи, предлагаю резолюцию, – объявил Брокуэй, взмахнув листом бумаги, и толпа стала криком просить ее зачитать. Брокуэй положил страницу на кафедру и привычным жестом поправил очки на кончике носа. Зал притих.
– Это собрание считает, что долг британских рабочих заключается в следующем: первое – поддержать испанских рабочих в борьбе против фашизма. Второе – не дать капиталистической интервенции раздавить испанских рабочих ради победы капиталистического либерализма. И третье – выступать против любой войны, навязанной соперничающими между собой капиталистическими империализмами.
Его прервали аплодисменты.
Оруэлл застонал. Где-то здесь было смутное противоречие, но трудно сказать, в чем именно. И что им мешает говорить на нормальном английском, как все рабочие?
– Товарищи, принимая резолюцию, мы обязуемся увеличить поставки продовольствия, медикаментов и предметов первой необходимости в Испанию. Мы уже отправили деньги и скорую помощь. Не жалейте, товарищи! Вкладывайтесь!
Молодежь в беретах в испанском стиле (Оруэлл уже заметил в прошлом месяце, как закрепляется эта мода) пошли по залу, потряхивая коробками для сбора.
– А как же борьба, Феннер? – крикнул кто-то. – Как же войска? Оружие!
– Танки! – завопил другой, и зал поддержал его еще громче.
Брокуэй замялся, явно опасаясь полицейских информаторов, почти наверняка находившихся в зале, но все же продолжил на кураже:
– Товарищи, Национальный административный совет проголосовал за то, чтобы собрать для борьбы на фронте вооруженный рабочий батальон социалистов-добровольцев. Товарищ Боб Эдвардс уже разрабатывает план. Вскоре мы сообщим, куда могут обратиться желающие.
Зал взорвался, и молодые партийцы – слишком молодые, чтобы знать окопы, – вскинули кулаки еще выше, радостно предвкушая, как они обагрятся чужой кровью.
Он смотрел на них. Старая добрая драка с теми, кто заслуживает ненависти: мозжить головы дубинами, пинать между ног, выбивать зубы, взрывать детей термитом – вот, если свести к сути, чего на самом деле хотят социалисты. Этим они ничем не отличаются от фашистов. Ранее он думал, что книга о жизни рабочих на севере наконец-то принесет то литературное признание, о котором он так мечтал. Но все в одночасье изменила Испания, перевернула приоритеты. Безработица, голодные марши, нищета, трущобы и клопы – все то, что разжигало политическую борьбу, – будто улетучилось без следа, оставив ему недописанную книгу о вчерашних новостях. Он уже представлял себе запылившиеся стопки на входе в книжные магазины, когда всем плевать, растащат их или нет. Рецензии на передовицах и огромные тиражи заслужат другие писатели, строчащие военные депеши из люксовых отелей Мадрида, а он вновь останется неудачником.
Он оглядел публику, заметив девушку в синем комбинезоне и ярко-красном головном шарфе, выкрикивающую лозунги с грамотным произношением. И кому теперь интересны клопы? Да никому.
