– Придется найти другой отель.
– Там тебя предадут – все отели обязаны сообщать о постояльцах. Нет, тебе придется залечь на дно. Я все продумала. Чтобы уехать, нужно, чтобы наши бумаги одобрили в британском консульстве.
– Но на это же уйдет куча времени. – Он устал и ослаб от ранения, одна перспектива ночевки на улице наполняла ужасом. – Нет, я вернусь в номер; это параноический бред. Я им ничего не сделал. Если им нужны все, кто сражался на улицах, придется арестовать сорок – пятьдесят тысяч человек. Нет!
Она крепко стиснула его запястье и с силой прижала руку к столу.
– Послушай! Стаффорд Коттман и Уильямс – они лежали с тобой в санатории «Морин», помнишь? Они говорят, приходила полиция, искала членов ПОУМ, забрала даже тяжелораненых – скорее всего, чтобы казнить. Они вдвоем сумели скрыться, но слышали, что полиция особенно интересовалась
– Испанцы? Проводят чистки? – Он рассмеялся. – Разве что только после маньяны[29].
Она снова прижала его руку к столу.
– От этого не отмахнешься, Эрик. Все
– Но я же не троцкист.
– И Нин – не троцкист…
– Чушь какая-то…
Она снова прижала его руку, в этот раз – до боли. Заговорила настойчиво, хотя и не забывая об осторожности.
– Как ты не поймешь, Эрик: правда здесь ничего не значит. Все, кого мы знаем, арестованы. И тебя тоже арестуют и, может, расстреляют – может, и меня заодно. Ты должен скрыться, а как только нам завизируют паспорта, мы уедем на первом же поезде.
Из-за навалившейся усталости ему не хотелось в это верить, но наконец до него дошло. Это чистка. Они в полицейском государстве во время террора – причем на стороне проигравших. Может, когда в него стреляли фашисты, это выделяло его среди других писателей, но когда стреляют коммунисты – это уже другое дело. Они будут стрелять в упор и не промахнутся.
– Выверни карманы, – приказала Айлин.
Он подчинился, выложил на грязную скатерть кошелек и документы. Она забрала удостоверение ополчения и документы об увольнении – с красочной печатью ПОУМ и фотографией с флагом ПОУМ на заднем фоне – и порвала на мелкие клочки.
– За такое могут расстрелять. Я договорилась с Джоном Макнейром и Стаффордом Коттманом встретиться завтра в десять у британского консульства – они едут с нами. Весь британский контингент получил приказ немедленно распуститься. Там мы с тобой и увидимся.
Его блокноты! Он приехал в Испанию, чтобы писать, и уезжать без блокнотов немыслимо.
– Мне нужны мои записи.
– Их изъяли из моего номера.
– Когда?
– Сегодня рано утром – они пришли и арестовали Коппа.
– Копп! – воскликнул он так, что мог бы услышать любой, кто их подслушивает. Его командир в ополчении. От изумления он на миг позабыл обо всякой секретности. Но тут же взял себя в руки. – Он же вроде был в Валенсии?
– Он вернулся.
– Ты с ним… Пока я…
Она вдруг заплакала.
– Ты на меня злишься?
Как ни странно – не злился. Однажды, еще до свадьбы, он сказал ей, что в браке должна быть не только любовь, но и свобода. Супружество не должно быть тюрьмой. Он наклонился над столом, взял ее лицо в ладони и с силой поцеловал в губы.
– Главное, что в самое важное время мы преданны друг другу и тому, во что верим. Нельзя предавать друг друга. Вот что главное.
– Да, милый, – она плакала, но уже по другой причине. – Если в отеле меня арестуют, ты должен выбраться из Испании сам.
– В отеле! Тебе нельзя возвращаться. Ты же знаешь о британском контингенте больше кого угодно. Ты для них ценнее меня.
– Но разыскивают тебя, – сказала она. – Если сейчас я исчезну, это будет слишком подозрительно. Меня не тронут, пока думают, что ты еще не вернулся с фронта. А когда они опомнятся, надеюсь, нас уже здесь не будет. Не возвращайся за мной.
– Если завтра в консульстве меня не будет, уезжай на первом же поезде.
– Нет, либо мы едем вместе, либо не едем. – Она встала и ушла.
Он машинально подался за ней, чтобы увидеть, возможно, в последний раз, но застрял в толчее и отстал.
Он в одиночестве бродил по улицам в поисках ночлега. Барселона стала до жути неузнаваемой. Улицы унылые, безрадостные, словно он сошел после тропического круиза в городе, охваченном зимой. Сперва он никак не мог взять в толк, что же изменилось. А потом заметил. Динамики сменили тон. Вместо духоподъемных революционных мелодий заиграли воинственные, и пусть он не понимал всех слов, голоса казались пронзительнее и зловещей. Пропали красочные плакаты и стяги революционных партий. Тут и там по Рамбле носило яркие клочки бумаги, обрывки ткани трепетали на стенах или забивали стоки в канавах. Учитывая, с каким рвением левые партии в прошлом году обклеивали весь город пропагандой, убрать ее, видимо, было непростой задачей.
