«Что же это? Об чём думали, как будували эти цеха? — ворчат ребята, — Говорят, за границей в таких цехах на заводах специально держат нужную температуру». — «Откуда знаешь?» — «Ведущий говорил. Вот лафа! Всегда 20 градусов и влажность 70 %!» — «Дурыло! То ж не об рабочих забота! Об сверхприбыли!» — поясняет комсомольский секретарь. — «Будя болтать! Пока што с завтрева работаем с шести утра до двух часов дня. Ясно? Перерыв после двух. Затем желающие на пляж. План выполнять всё одно надо. Вопросы есть?» — Это уже мастер. — «А добираться как же? Час ведь идти мне. А транспорт не ходит». — «Как. Как — пеши. Считай, што на фронте. Вроде как немецкие танки прорвались к Москве. Понял?»
…«В ЦК КПСС и Совете Министров…» — зычный голос за стеной слышен по радио, — «…борьба с пьянством и алкоголизмом…» — долетают до Афанасия обрывки фраз. Металл и торжественность в голосе диктора напоминают военные сообщения, читанные прославленным диктором Юрием Левитаном — «…войска 2-го Белорусского фронта штурмом овладели городом-крепостью Кенигсберг…»
«…Э-э-эх, что теперь бороться… Конец уж мне пришел…» — думает Афанасий…
…Белый песок пляжа. Ласковое журчание реки. Солнце раскалённым шаром висит над головой. На часах четвёртый час. Самая жара. Воздух клубится над раскалённым песком, как над сковородкой. Хорошо-то как окунуться в прохладную воду, ласково шевелящую своим потоком слипшиеся от пота волосы…
…Галка раскладывает на полотенце снедь, какую прихватили с собой на обед. Тут и огурцы, и редис, лук зелёный и зелёный же чеснок веником, кольца полтавской колбасы, варёные яйца, холодные котлеты, четыре бутылки пива, только что вынутые из мокрого песка у самой кромки воды, трёхлитровая банка компота. Есть и баклажечка со спиртом.
Дружно работают челюсти. Разбавленный пивом и компотом спирт кружит молодые головы… Завтра воскресение, послезавтра на вторую смену… Можно пляжиться до самого захода солнца…
…Афанасий провожает домой Галку, поскольку он единственный холостяк и вполне располагает своим временем…
…Июльские сумерки медленно ползут с востока… Вот и домик на окраине города, где Галка живёт с матерью и бабкой. Домик спрятался в густой зелени вишен, и кажется, что это не окраина большого города, а тихое село где-нибудь в распадке меж крутых холмов правобережья Украины…
…Подзадоренный хмелем, укрытый бархатным одеялом летней ночи, Афанасий ласкает Галкино тело, податливое и пышное…
…Первые лучи воскресного солнца будят Афанасия. Незнакомая комната, старая железная кровать, мягкая перина… Рядом на подушке Галкина голова в папильотках…
«Господи, что же это? — думает Афанасий. — Как попал я сюда? Зачем эта чужая женщина здесь рядом?». Острый запах пота и кислятины сжимают ему сердце клещами безнадюги. «Неужели я её врезал? Боже, Боже… Ничего не помню…»
…За завтраком Афанасий впервые так напился, что едва на другой день был в состоянии выйти во вторую смену…
Через пол года без сожаления они разошлись…
— выводит тенор за стеной. Нравится Афанасию эта песня. А кто поёт — не знает. Хорошо поёт, душевно. Нет у него друзей — боевых спутников. Те, с кем полз к последней амбразуре, плюющейся свинцом, либо погибли, либо уехали вскоре по домам, не успев похлебать из одного котелка с Афоней. Война кончилась. Но всё равно, очень любит он эту песню…
…«Опять, Сиротин, выступаешь не по делу. Хоть бы посоветовался со старшими товарищами, с мастером, со мной! Шутка ли, первый в мире конвейер точных приборов! К Сталинской премии представили его создателей, а ты на собрании — «Никому не нужен! — говоришь, — Не обеспечен деталями, стоять будет». — Не в том дело, что стоять будет! Может быть, действительно, иногда будут простои. Но первый ведь! Не сразу Москва строилась! А то, что морёным дубом отделан, так сам знаешь, иностранные делегации посещают наш цех. Будет что показать. Ты ведь дома приборку делаешь, прежде чем гостей звать? Так и тянет тебя на выступления! Тот раз вылез со своим почином ни к селу ни к городу. Когда и какой почин нужен, скажут «там», — и начальник цеха тычет своим коротким перстом в небо, — Почин — это политический акт, зовущий на трудовой подвиг! Следовательно, кому и когда его выдвигать, — решают «там». А то нашелся, видите ли, какой-то Сиротин! Ведь кто выдвигает почин — это тоже большая партийная политика… Горе мне с тобой, Сиротин. Неорганизованный ты какой-то, Сиротин. Сам по себе. Одно слово — твоя фамилия тебе соответствует». — «Ваша тоже, Нина Андреевна», — нехотя выдавливает из себя Афанасий, глядя в глаза этой маленькой круглой женщине, чем-то похожей лицом на императрицу Екатерину II-ю с портрета художника Левицкого. — «Ты что, хочешь сказать, что я кухарка, если у меня фамилия Кухарь? Не ожидала от тебя, Сиротин, такой грубости», — обиделась начальник цеха. — «А что вы обижаетесь? Сами, небось, на политинформации вчера говорили, что Ленин считал кухарку вполне достойным государственным управителем…»
