…«Э-э-э! Да ты никак был здесь при немцах! Да ищо за границей на их работал! Не-е, не место тебе в нашем боевом колектифе. Мало ли, што потом воевал. Да и воевал-то всего день, как сам пишешь… Хто тебе сюды на работу брал в 44-м? Што? Марк Лазаревич? Тем паче. Космополит он безродный. Ещё на иностранных буржуёв работал до революции. Ихний ставленник. У ево ищо открылись сродственники за границей. Ослобонился наш здоровый колектиф от энтой нечисти, к счастию. Взяли ево ищо в том годе. Видать, ныне гдей-то лес рубит. Пущай поработаеть на социализьм, иде Макар телят не гонял. Гад! Хе-хе-хе… Так што тебя, как ставленника энтого вражины не возьму. Для того здеся и сидю на кадрах, штоб бдеть!»
Съёжился Афанасий. Гадко стало на душе, будто вновь на аппеле побывал. Смотрит на него с портрета с укоризной Генералиссимус и кажется Афанасию, что покачивает он головой и голосом кадрового начальника приговаривает: «Нехорошо, товарищ Сиротин, в оккупации ты был, на немцев работал, против нас значит, против своего родного народа. Не подсказала тебе твоя совесть, как Олегу Кошевому или Саше Чекалину вступить в борьбу с оккупантами. Нехорошо…».
…Идёт Афанасий улицей, никого не замечает. На душе камнем лежит обида. Уж месяц ходит он по кадровым отделам заводов и фабрик — нет, не нужны слесаря. Хочешь — иди грузчиком или на стройку.
«Так слесарь я! И радиомастером стал в армии. Удостоверение — вот оно! Нравится мне эта работа. Отчего же мне идти мешки таскать, когда профессия у меня есть нужная людям?» — спрашивает Афанасий. — «Не нужны нам ни слесаря, ни радиомастера.» — отвечают в кадрах, прочитав его анкету. — «А што ж объявление висит?» — «Старое оно. Взяли уж»…
…«Эй, служивый, ходи сюда! — зовёт Афанасия малый на одной ноге с сизым лицом алкаша. — Фронтовик?» — «Да как сказать», — объясняет Афанасий. — «Повезло тебе. Ещё «За отвагу» успел схлопотать. А у меня вот отняли. — Показывает на культю инвалид. — В 41-м. На Буге-реке. Тогда ить не давали наград, а только брали… Ноги, руки, жизни… Хе-хе-хе. Слышь, поставь шкалик за ради знакомства, а? Тя как кличут?» — «Афанасий». — «Ну вот, Афоня, и знакомы будем. Я — Фёдор, сын Фёдора. Бывший наводчик противотанкового орудия. 45 мэмэ. С первого выстрела не попал в гусеницу — жми в сторону, забодаеть. Одним словом, орудие — смерть фашизму, пиздец расчёту!.. Так что, гвардеец, ставишь шкалик?» — «Пошли, Фёдор Фёдорович. Только где пить станем?» — «А вон в том кульдюме. Забегаловка такая. Борисыч наллёть и хлебца с селёдочкой дасть закусить. Душевный человек. Не дасть погибнуть. У ево тож одна нога. Тольки левая… На Одере оставил. В танке горел. Наград — полна грудь. Жалко, ежели посадять». — «За што посадят?» — «Как за што? Работа опасная у ево. Как у сапёра. Што ж ты думаешь, на горючке сидеть честно можно? Не-е… Да и нашего брата он жалееть. Даром, што жид. Об-бязательно какой-то из наших жа жлобов заложить ево. Так што пошли, Афанасий».
В кульдюме тесно и душно. Пахнет прокисшим пивом и старой селёдкой. На столиках пивные лужи, рыбьи кости, луковая шелуха. Приглушенный шум задушевных бесед, сизый табачный дым. Столиков-стоек всего пять. Пристроились Афанасий с Фёдором у крайнего столика в углу.
«Можно возле вас присуседиться? Не помешаем?» — спрашивает Фёдор у мужика лет сорока, стоящего у стола.
«Бога ради, не помешаете, если не очень шуметь будете». — Мужик в старой заношенной гимнастёрке. На гимнастёрке три орденских колодочки — «Красная звезда», «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Пишет что-то в блокноте и изредка прихлёбывает пиво.
«Так што, Афанасий, какие у тебя трудности? — спрашивает Фёдор, вылив в горло первый полустакан водки. Бутербродик с селёдкой понюхал и положил рядом со стаканом на обрывок газеты. — Валяй, как на духу. Может чем и помогу. Как никак — инвалид Отечественной войны первой группы».
Афанасий ещё не притронулся к своей порции. — «Не. Не поможешь ты мне, Фёдор». — «А всё жа?» — Настаивает Фёдор…
Не заметил Афанасий, что его рассказ давно уж слушает мужик с орденскими планками, отставив в сторону блокнот…
«Молодой человек, завтра встретимся в 10–00 на углу Бульвара и Пироговской. Я вас устрою на работу. Хотите работать на приборостроительном заводе?» — «Хочу. Простите, а кто вы? Волшебник, что ли?» — «Нет. Я — журналист. Корреспондент республиканского телеграфного агентства. Мне часто приходится писать об этом заводе. Потому я хорошо знаком с его директором. Вот к нему мы с вами и пойдём. Мимо кадровиков. Я понял, что вы уже на этом заводе были». — «Был… А что же вы не спрашиваете у меня документы?» — «Зачем. Я знаю, что вы говорите правду. Этого достаточно. Вижу вы с сомнением смотрите на меня. Особо ваш приятель. Мол, как это, корреспондент, а пьёт пиво в этой забегаловке. Объясняю. Во-первых, мы с Аркадием Борисычем старые друзья. По фронту. Во-вторых, мне удобно здесь писать. Дома у меня негде. Комната в коммуналке 14 метров, а в ней пятеро со мной. Грудной ребёнок. Не сосредоточиться. Так что, вот, приходится работать в таких условиях».
