Прошлой зимой в одном кержацком селе его с сотней врасплох застали красные. Сотню партизаны перебили, а командир ее, в одном белье, в сапогах на босу ногу, чесал восемь верст до другого села. Продрог тогда сильно и стал чахнуть. Всегда ему холодно, даже в жару поверх мундира он стал носить полушубок, на ногах - валенки.
Подъесаулу хотелось в седло, сеять вокруг смерть и любоваться ею. Скорее бы эта Сергеевка - последнее село на последнем пути.
- Подъесаул, вы спите?
- Нет, Борис Михайлович,- подъесаул высунулся из тулупа, приподнялся на локте.- Лихорадит, черт возьми. В тепло бы сейчас да поспать как следует. Хотите сивухи?
- Нет,благодарю, не до этого,- Семияр-Горев с коня перебрался в бричку с перинами и подушками. Конь его, мотая головой, бежал рядом.- Как вы думаете, подъесаул, за кордон удобно нам идти с этой ордой? Я говорю о наших бывших отрядах?
Атаман говорил шепотом, наклоняясь к самому уху подъесаула и стараясь не вдыхать - боялся заразиться чахоткой.
Подъесаул откашлялся, сплюнул на другую сторону, с тяжким сипом ответил:
- Наполеон бросил армию на Березине и со свитой подался в Париж… Но не так-то просто нам оставить свою «гвардию»… Казаки нас в клочья разорвут. Вы знаете русского человека: только обозли его!..
- На границе нас могут задержать и разоружить. А я не желал бы оставаться среди своих «братьев казаков» безоружным. Я сейчас для них еще атаман, потому что имею силу. Завтра же на меня, бессильного, они плевать будут. Я стану для них причиной всех бед…
- А вы с этим не согласны?- будто между прочим спросил подъесаул.
Семияр-Горев вздохнул и промолчал…
- Казачишки не ропщут, атаман? Советую за малейшее ослушание без суда расстреливать!- подъесаул схватил за руку Семияр-Горева, крепко сжал ее.- Оставим моих варваров, а остальных - в расход, или пусть идут куда хотят!
- Дело в том, что идти им некуда. К большевикам с повинной? Поздно!.. Дорога одна: за нами…
- На кой черт нам такой хвост?
- Об этом я и хотел с вами поговорить. Вы уверены, что ваши «варвары» верны вам?
- Безусловно!.. Вы ведь знаете: любой из них самого Каина за пояс заткнет… Жаль, что отступать приходится - так хочется погулять еще!.. Ведь слава остается и за подлецами, а мы, атаман, откровенно говоря, относимся к ним.
- Вы, знаете, подъесаул, наш начальник штаба, эта старая баба, стал грубить мне и угрожать…
- Расстрелять мерзавца!- давясь кашлем, выкрикнул подъесаул.- Я давно замечаю, что он нос воротит от нас. Запасся, подлец, золотом и возомнил о себе черт знает что!.. Прикажите - и я его живо отправлю к праотцам…
Откровенность и зло подъесаула обнадеживали атамана, но не успокаивали. Неверие в завтрашний день, предчувствие гнева людей, которых он не довел до цели, не давали ему покоя. Угнетало недоброе предчувствие: не зря заяц перебежал дорогу. Было уже такое в одном бою с красными. Тогда их артиллерия разметала атакующих казаков, а один снаряд угодил прямо в штабную кухню атамана.
- Поручаю вам, подъесаул, убрать полковника. Тихон при подходящих обстоятельствах. Надеюсь, вы поняли меня?
- Как не понять: прирезать Брута незаметно, дабы не обеспокоить Цезаря.
Подъесаулу стало жарко. Он распахнул тулуп и сразу же стал давиться сиплым кашлем. Снова забрался в вонючие овчины. «Сволочь!- подумал он, с завистью оглядывая тугую фигуру атамана.- Пьешь баранью кровь, пудовыми гирями крестишься. Но и для тебя найдутся «подходящие обстоятельства»!..
Семияр-Горев протянул руку, схватился за луку седла. Умный конь приостановился, и хозяин легко вскочил на него.
- До Сергеевки, подъесаул!-атаман пришпорил коня и, придерживая его, туго натянул поводья.
Подъехавший хорунжий с почтительного расстояния стал докладывать о появлении красных. Слушал атаман и все крепче вжимался в седло, словно конь вот-вот должен был рвануться и сбросить его.
Рассветало. Забравшись в развалины киргизской могилы, Семияр-Горев оглядел тихое, чуть видное в голубоватом сумраке село. С прилизанного временем кургана на село смотрели жерла трех полевых орудий. Одиннадцать пулеметов готовы были в любую минуту плеснуть свинцом.
Заалел восток, и наступило то ясное раннее утро, когда сон особенно крепок, а тишина так величественна, что ее хочется слушать. В селе проснулись петухи и разноголосо возвестили начало нового дня, не ведая о том, что людей он, может быть, совсем не обрадует.
В бинокль атаман не увидел даже часовых. Можно было подумать, что в селе вообще никого нет, если бы не обоз. Он тянулся сплошь через всю единственную улицу, которая кончалась дорогой за кордон. Значит, это не красные?
- Трубач!..
И с кургана по команде ударили орудия. Торопливо, словно нагоняя мгновенное промедление, застучали пулеметы. Коршун, властно распластавшись в розовой выси раннего утра, шарахнулся в сторону и косо понесся прочь, к далекому горизонту, где не было людей и страшных дел их.
