Орудия били прямой наводкой, и первые же снаряды угодили в самое нутро Сергеевки: напрочь была снесена колокольня с небольшой церквушки, взлетели вверх крыши домов и заплоты, запылали скирды прошлогоднего се-на. Со скованного сном села будто неожиданно сдернули одеяло - оно всполошилось, вскочило, заметалось, обнаженное.
Семияр-Горев хорошо видел в бинокль: у обоза засуетились люди. Запрягали лошадей, кричали что-то, размахивая руками. А из домов, будто из вокзала к долгожданному поезду, бежали женщины с детьми, некоторые в одном белье, другие на ходу одевались.
Видел атаман и другое: на окраины села выбегали люди в зеленых мундирах, с винтовками, со знанием дела занимали оборону. Установили один пулемет, второй. И вот над головой атамана тоскливо зацвнкали первые пули. Один из казаков охранного взвода, словно удивляясь чему-то, тряхнул головой и грудью повалился на гриву коня - пуля угодила ему прямо в переносицу.
«Хорошо,- подумал Семияр-Горев,- очень хорошо!»- и прирос к биноклю: на противнике были знакомые мундиры… Да, он напал на своих союзников… Союзников?.. Нет, этот плюгавый генералишка Дутов, объявивший себя вождем оренбургского казачества, стал ненавистен ему, Семи-яр-Гореву, с тех пор, как со своим отребьем явился в его владения. Генерал-лейтенант Генерального штаба… Прохвост! Отступал - как в гости ехал: семьи офицеров вез в обозах, кастрюли и ночные горшки, всякую интендантскую чепуху и типографию. Генерал, а ума - как у старой бабы: отыскал какую-то святую икону богоматери и объявил ее покровительницей своей растрепанной большевиками армии! Не молиться нужно было, а побольше убивать…
Нет, не было и не будет двух цезарей в одной империи…
Подлец!.. Сам уже за кордоном, а свой обгаженный хвост оставил здесь!..
Икону божьей матери, конечно, не забыл - неспроста поговаривали казаки: вся святость чудотворной - в ее пудовом золотом окладе.
Из села повели огонь дружнее, упорнее. Казаки охранного взвода уже с тревогой поглядывали на атамана, но он не приказывал уходить в укрытие: сам, как мишень, торчал под пулями и их держал.
Подъехал подъесаул, в полушубке и валенках. Бросил повод денщику, подошел к атаману. Обглоданное болезнью, давно не бритое лицо его полыхало жаром, утонувшие в синих глазницах, дико блестели глаза.
- Своих; кажется, лупим, Борис Михайлович!- от возбуждения подъесаул и кашлять перестал, хотя перекрикивал шум боя.
Село горело. Густые серо-черные клубы дыма низко кружились над ним, как упавшие грозовые тучи, а жирные языки огня жадно хватали все новые и новые жертвы; обезумев от страха, метались женщины, дети. Сорвавшись с привязи, мчались куда попало кони.
Обоз, запрудивший улицу, расшвыривали рвущиеся снаряды. Вверх летело какое-то тряпье, пух, дробины и оглобли от телег. И никто уже там не пробовал запрягать. Но с околицы все дружнее и увереннее велась стрельба. Видно, дутовцы совсем не думали отступать. Что же, это неплохо!..
- Трубач - атаку!
Стараясь осилить пальбу, трубач натужился и послал новый приказ атамана. На село пестрой, пьяно горланящей лавой покатились пехотинцы и спешенные казаки. Батарея и пулеметы умолкли, и до щекотания в ушах стало тихо. В этой тягостной тишине злобные крики и грубая брань атакующих напоминали рев безумных.
Въедаясь глазами в каждую мелочь боя, атаман весь ушел в ожидание: схлестнутся или нет? Если нет - придется уходить по бездорожью; не уходить - бежать постыдно, подобно жалкому вору…
Сшиблись!.. Крики, ругань слились в густой нелюдской вопль. Натравленные отчаянием и злобой друг на друга, избивали русских русские. Каждый считал виновником своей искалеченной судьбы того, кто был перед ним. И рвался убить.
- Коня!
Но денщик Мишка замешкался - и к атаману с грохотом подкатила бричка. Струнами натягивая вожжи, полковник Ярич почти валился на спину. Шатаясь в туго набитой бричке, смахнул мокрые косички волос со лба на лысину, зычно поведал атаману:
- Партизаны! В тылу у нас их целый эскадрон, развернулись для атаки под своим красным знаменем!..
- Паникер!- атаман выдернул из кобуры маузер, хотя понимал, что начальник штаба неспроста выметнулся из тыла,
Но выстрелить ему не пришлось. Подоспевший подъесаул высоко занес шашку и большая голова полковника отвалилась вместе с плечом в бричку.
А полковник был прав.
Подъесаул живо послал шесть бричек с пулеметами прикрывать тыл и снял с себя полушубок - не до хвори. Его особая сотня готова была рубить кого угодно.
Набив руку в бесплодных убийствах, озверев от неизбывного чувства безнадежности и хмеля, рванулись казаки вперед. Рубили молча одеревеневшие в удивлении лица - не ждали, когда они крикнут: «Свои!..» Рубили остервенело, точно не людей, а собственную совесть - чтобы не мучила. Звенел металл, хрустели кости, храпели одурманенные людской кровью кони и несли сцепивших зубы седоков.
Слышал атаман, как за спиной четко затарахтели пулеметы, останавливая самого страшного врага,- красных партизан, и гнал коня в стремительном галопе.
