Конное охранение приближалось скоро. Пятеро казаков, почуяв неладное, остановились, стенкой перегородили дорогу. Ждали. До них оставалось шагов двести, когда Лобов снова развернул бричку и припал к пулемету. Длинная очередь простучала в прокаленном зноем воздухе глухо, но отчетливо. Из полынной поросли брызнули в горячую синеву вспугнутые жаворонки, и четверо из пятерых конных повалились с седел. Пятый, припав к гриве коня, понесся в степь. Авдюшка спокойным рывком бросил винтовку к плечу, прицелился и выстрелил. Мимо. Снова выстрелил. Всадник, будто вспомнив что-то, высоко взмахнул руками и боком стал сползать с седла.
Разбежавшиеся было кони снова вернулись к своим хозяевам, и когда подъехали Лобов с Авдюшкой, стояли над ними, низко опустив головы, будто прислушивались, дышат ли они. Трое, видно, сразу отдали богу души, а четвертый, закатив глаза, выгибался дугой и рвал на груди гимнастерку. Изо рта его толчками выплескивалась кровь.
- Пристрели,- сказал Лобов, снял фуражку и перекрестился.
Руки Авдюшки дрожали и горло перехватил приступ тошноты. Он прижал дуло винтовки к виску раненого, отвернулся и выстрелил.
- Вот так-то, братец, спокон веков на войне… Если не мы их, то они бы нас… Теперь по всей России так,- тихо заключил Лобов.
И от этих немудреных, просто сказанных слов Авдюшке стало легче. Перестали дрожать руки, и тошнота не тревожила больше.
Они сняли с убитых подсумки с патронами, сбросили в бричку оружие, привязали к задку осиротевших коней и поспешили дальше, тревожно думая о своей судьбе.
Степь накрывали густо-синие пыльные сумерки, когда они подъезжали к городку. Двое с ружьями наизготовку прыгнули на дорогу так неожиданно, что кони в испуге рванули бричку в сторону.
- Стой!.. Кто такие?
Натягивая вожжи, Лобов покаянно пробормотал:
- Братцы, помилуйте, сдаемся…- он разглядел на солдатской папахе одного красную полоску.
Авдюшка выронил винтовку и, словно спеша схватить ее, упал на колени.
Успокаиваясь, кони бренчали удилами и шумно всхрапывали.
Узнав, что к красным перебежали двое, перебив казаков и прихватив с собой пулемет, Семияр-Горев минут пять играл плетью с таким видом, словно ничего не случилось. Потом сказал, поглаживая теплую гриву коня:
- Расстрелять вахмистра и пулеметчиков!.. За пьянство в походе!..
Когда сухой степной воздух выплеснулся из неглубокой балки двумя нестройными залпами и плотно улегся в ней снова, полковник Ярич перекрестился, сморщился, словно страдая зубами.
- Напрасно вы так, Борис Михайлович. Жестокость сейчас неуместна. Хорошо, если мы останемся генералами без армии. Может быть хуже: казачишки нас выдадут большевикам. Когда наступает конец, каждый думает о себе.
- Вы тоже думаете так?-Семияр-Горев впился в начальника штаба краем глаза, едва видимого в хищном прищуре.
Полковник, наливаясь злом, безбоязненно махнул рукой.
- Вы стали невыносимы, Борис Михайлович!.. С вами невозможно разговаривать. Да-с!.. Умерьте свой психоз… Я думаю, как бы поскорее убраться за кордон, и вам советую думать об этом… Казачьего вождя из вас не получи-лось, останьтесь для них тем самым спасителем, которого разыгрывали до сих пор.
- Советую вам, полковник, укоротить немного язык!
- Не пугайте, милейший!.. Да-с! Время игры кончилось, разделим же по-дружески выигрыш!-полковник закурил, натянул на ноги одеяло из верблюжьей шерсти - вечерняя прохлада добиралась до его ревматических ног.- А если вы и для этого случая заготовили какую-нибудь аферу, за кордоном полковник Дубасов пристрелит вас. Больно много приходится на одну китайскую провинцию беглых русских офицеров. Надеюсь, вы поняли меня?
Семияр-Горев не ответил: то, чего он боялся, началось. Вспомнилась библия. Христос на последней вечере сказал своим сподвижникам: «Утром один из вас предаст меня». Его, атамана, уже предали - исчез, «как тать в нощи», полковник Дубасов со своим окружением.
Атаман ехал верхом рядом с экипажем, в котором морщился от боли в ногах его начальник штаба. Впереди и сзади - конский топот да дробный перестук тележных колес. И в этом большом шуме атаман уже не чувствовал своей силы - это была чужая сила, страшная и пугающая, как скала над головой, которая вот-вот должна упасть.
На серое небо высыпали звезды, и наступившая ночь вся стала невидимой опасностью! Проехали березовый колок, мрачно темнеющий неподалеку от дороги, и атаман подумал, что оттуда могут ударить из пулемета - и остатки его отрядов рассеятся. Он останется один, и это будет конец.
Тогда, вначале, все казалось простым: обозленные на Советы и комиссаров казаки под его, атамана, водительством сокрушат власть голодранцев и восстановят старые уклады жизни. Сам Борис Михайлович Семияр-Горев хотел увидеть на русском престоле снова монарха. Был случай, когда адмирал Колчак давал ему генеральское звание. Отказался. Высокомерно ответил, что генеральские погоны примет только из царских рук. Но оберегал пьедестал адмирала - верил в его звезду. И в свою. Мечтал въехать в первопрестольную с почетом.
