- А этот Давид-душегуб кто будет по писанию?
Старик, думая, прикрыл бескровными, как у птицы, веками глаза.
- Божий помощник, выходит…
- Значит, вроде атамана Семияр-Горева?
Не ответил старик, закрыл библию. Взял тряпицу и замахал ею, выгоняя мух.
- Ничего, всякая вошь донимает мужика до времени. А когда терпению его конец приходит, он эту мелочь под железный ноготь бросает… Я набрался маленько ума в окопах на германском да в атаманской тюрьме здорово поумнел… Много башковитых людей повстречал. Которых и в живых уже нет… Теперь Артамона Синицына, как ребенка малого, пороть не придется. Не-ет|- гость разразился такой бранью, что старый пасечник замахал руками, закрестился.
- Окстись, непутевый! Бога-то зачем лаешь?
- Какой он бог, если верных слуг своих - людей - посылал убивать? Дубьем бы такого бога, как Колчака. Это-го стали бить - и вся его свора взъярилась, конец почуяла… Атаман Семияр-Горев божьего Давида переплюнет… Но ничего, ничего, и ему место найдем, под ноготь скоро бросим… Давай, отец, онучи твои.
Старик разложил перед гостем выстиранные онучи и новые, поблескивающие лыком лапти. Принес из лесу воду и целую охапку росно напитанных соком листьев подорожника. Омыли и запеленали ноги, положив на болячки чистые листья. Ожил гость, встал и прошелся круг шалаша. Долго смотрел на себя в лужице под старой сосной, потом из нее умылся.
- А ты, дед, не из казаков случаем?
- Нет, мужик. Из России, переселенец… Сын один был, да и тот в японскую на полях маньчжурских голову сложил… Старуху схоронил… Пасеку вот держу… Пчелы, слава богу, кормят… С землей-то не справлюсь. Да и какая земля? Горе одно…
Отдавая полотенце - кусок холста,- Артамон снова ожесточился:
- Добрые земли давно под богатыми казаками, а нам, мужикам, песок да суглинок… Из-за земли казара и прет со всякой сволочью… Жадюги, аспиды!..
- Богатство-то, оно портит человека. Вот и в святом писании…
- А забрось ты, дед, свое писание!-дернул плечом гость.- В писании сказано не убивать и возлюбить ближнего своего. Я на фронте трех немецких мужиков штыком запорол, а за что? Поп же наш ладаном обкадил меня за это… Не убивать!.. Я, когда сидел, из окна тюрьмы видел, как атаманские ироды прямо во дворе людей расстреливали, без суда всякого… Я у богатого казака Матвея Фомина землю под арбузы арендовал, так он половину с нее себе выговорил… Возлюбил, значит, меня! Святое писание!.. На могилках надо читать это писание, мертвякам. Тем все равно - брехня али правда… А наш бог - вот!- гость рванул к плечу исшматованный рукав рубашки и показал небу руку с большущим сухим кулаком.
До ночи попросился гость отдохнуть, на большее отказался: путь далек, да и бока пролеживать - не время. Но в шалаше прилечь отказался - береженого и бог бережет. Старик спрятал гостя в копешку свежего сена на полянке среди пасеки - не всяк сюда сунется, пчел побоится,- а сам долго гнулся в поклонах, просил господа бога вразумить стадо свое…
Старик расстелил в шалаше зипунишко, прилег отдохнуть. Но не тут-то было. В той стороне, где по лесу змеилась дорога, загорланили песню. Молодой, по-петушиному бойкий голос во всю силу орал:
«Кого это бог несет?- подумал старик и сел, обняв колени.- Один от смерти хоронится, другой песню вовсю выводит. Эх-хе-хе! Времечко…»
Зазвенели удила, всхрапнул, запнувшись, конь, и к шалашу выехали два казака с винтовками через седла. Подъехали, уставились на старика, как на небылицу. Один - немолод, грузный, тяжелый,- конь под ним вздыхал и перебирал ногами,- зевнул, почесал спрятанную в цыганской бороде шею, лениво спросил:
- Кто будешь?
Старик склонил голову набок, скромно ответил:
- Божий человек, господин вахмистр.
Другой, молодой, по виду - беспечный, смеялся синевой больших глаз, похлестывал себя плетью по голенищу сапога и молчал.
- А что делаешь тут?- допытывался вахмистр.
- Пасека у меня, за пчелами присматриваю.
- Гм,- хмыкнул вахмистр и сразу повеселел.- Медовуха есть?
Молодой вскинул голову, прыснул, сверкнув снежно-белыми зубами.
- Не порчу нектар благовонный на бесово зелье.
- Зелье, зелье!-окрысился вахмистр и сполз с седла. Одернул рубашку, подтянул штаны с красными лампасами.- Никто у тебя не гостевал?- и скосил недобрый глаз на разрезанные валенки.
- Нет,- ответил старик и подумал: «Вот уж истинно: «…и придет конь бледный, и на нем всадник, и имя ему смерть! И ад следует за ним…»
- Авдюшка, ослабь у коней подпруги да пастись пусти!- крикнул вахмистр молодому казаку и пнул пимы. Из них всклубилась пыль. Вахмистр сморщился, почистил сапог об траву.- А это чье дерьмо?.
- Мое, стельки из них буду резать,- старик поднял валенки, пристроил их на шалаше,- пусть сушатся.- А про каких гостей пытаете, господин вахмистр?- спросил невинно, стоя спиной к казакам.
