- Что же, разбирайтесь, раз нужно,- покорно согласился инвалид и стал непринужденно оглядывать гостя.
«Черт знает что за народ!.. Обязательно нужно написать кляузу, будто так нельзя договориться…» Смахнув невидимую пылинку с рукава кителя, Обручев спросил:
- А без собаки вы не можете?..
- Живое существо, умное,- неопределенно ответил Наседкин. - Только жалоб писать не умеет. А стоило бы,- он покраснел, опустил глаза и опять занялся устройством больной руки на коленях.
- Это как же?
- А так: живут тут муж с женой. Как напьются - хоть из дому убегай: ругань, вопли и такой грохот, будто они там шкафами или диванами бросаются.- Наседкин помолчал, глядя перед собой ясными до прозрачности глазами. Но они уже не смеялись, а вспоминали и переживали.- Если моя Вега на балконе, так они со своего бросают в нее окурки, шваброй тычут. А что им сделала собака?
- Но собака, посудите сами, в общем доме, это…- подыскивая убедительное сравнение, Обручев повернулся к Наседкину, скрипнув табуреткой.
В дверях бесшумно, как призрак, появилась Вега. Она вся словно напружинилась и цепко ухватилась за лейтенанта неподвижно горящими глазами. Обручев замер, растерянный. Перед ним сидела не просто собака, а друг, готовый на все ради защиты своего друга-человека. Хозяин понял состояние гостя и дружелюбно, но властно приказал:
- Вега, марш на балкон!
Собака взглянула в глаза хозяину и покорно исчезла. Скрипнула дверь на балкон, раз и другой. Лейтенант проглотил вздох облегчения, спросил:
- Она сама дверь открыла?
- Да,- ответил Наседкин равнодушно, будто сообщил о чем-то обычном для него, и задумчиво поглядел вслед Веге.- Она многое умеет делать. Раньше, когда я жил на старой квартире, она бегала за газетами в киоск. А сейчас, наверное, забыла это дело, соседи косятся, мол, детей пугает… А она никогда не тронет ребенка. Никогда!.. Был случай, дравшихся пацанов растащила… Собственно, с этого случая и началось… Родители подумали бог знает что.
Лейтенант слушал, и в памяти его четко вырисовывался один эпизод из детства. Они, Обручевы, жили в рабочем поселке, напоминавшем горный аул: глиняные хибарки лепились по склонам оврага, как сакли, что были нарисованы в книжке «Хаджи-Мурат». Летом, после школы, поселковые ребятишки отправлялись бродить по полям, собирали в наглухо заросших арыках ежевику, ловили, пескарей в юркой и бурливой речушке.
Их всегда сопровождал огромный пес Сашки Дягилева по кличке Монах. Лохматый и жирный, он был удивительно добродушен и ласков. Он, казалось, не умел лаять и всегда улыбался всей своей собачьей мордой. Его кормили все, у каждой хибарки он был своим. Еду он зарабатывал: кости, всякие объедки подбрасывали вверх, и он ловил их с лету, как вратарь мяч.
И нашелся в поселке негодяй, который подбросил булыжину - и Монах остался без зубов. Возмущались взрослые, чуть не плакали дети, а Сашка Дягилев ревел.
Однажды, искупавшись, ребятишки грелись под обрывом на мягкой и горячей осыпи глины. Дремал рядом и Монах. И вдруг прямо под нос Яшке Обручеву скатилась сверху большая темно-серая гадюка. Перепуганные ребята брызнули прочь. Кувырком покатился в речку и Яшка.
Все пришли в себя только тогда, когда Монах яростно замотал мордой, зажав в пасти змею. Он деснами растрепал змею, как соломенный жгут, но она успела укусить его…
- Н-да!-лейтенант потер лоб.-«Что же делать с жалобой соседей Наседкина?..»
- …Собака меня спасла. От смерти…
- Собака?- переспросил лейтенант, вырываясь из своих воспоминаний и подаваясь к Наседкину.
- Да, собака,- спокойно и твердо ответил инвалид.
- Эта?- Обручев кивнул в сторону балкона, не спуская глаз с собеседника и все еще думая о Монахе.
- Нет, другая. Но такой же породы - овчарка,- словно догадываясь, что его все равно будут расспрашивать, Наседкин продолжал:-Это было давно, в войну, на Карельском перешейке. Мы наступали. Из замаскированного дота врага ударил пулемет. Совсем неожиданно. Рота залегла, закопалась, а я остался на снегу - правый бок мне прошило очередью сверху донизу. Упал я и лежу ни жив ни мертв - в голове какой-то туман, и пошевелиться не могу от боли. Но соображаю: ранен, и если меня скоро не подберут - конец. Потому - мороз градусов сорок и поземка метет. Чуете, как было?
- М-м-да, представляю,- сбивчиво и поспешно ответил Обручев, стараясь представить себя раненым, лежащим на снегу в сорокаградусный мороз. Но он не знал войны, был молод и здоров. И никогда не мерз так, чтобы понимать силу мороза.. Краснея, поправился:- Не совсем, конечно, однако представляю.
Наседкин улыбнулся снисходительно, как улыбается взрослый ребенку, который хотел ответить «по-взрослому». И улыбка эта завладела его лицом, и рассказ уже был просто рассказом, а не воспоминанием о тяжело пережитом.
- Так вот, лейтенант, начал я замерзать, и поземка заметает меня снегом, как бревно. Пробовал кричать, но вместо этого хрипел, будто старая ворона. Тут еще ночь пришла. И сон, тот самый, после которого не просыпаются. Обессилел я вконец, легко простился с жизнью и уснул.
