— Мне кажутся странными эти визиты, — повторил Полозов. — Что общего между Елизаветой Николаевной и этим Саяки?
— У него не закончены какие-то расчеты с Василием Михайловичем, — Лена отвела глаза. — Мне это крайне неприятно, но что делать?
— А вашей сестре?
— Убеждена, если б он оставил нас в покое, было бы лучше.
Они медленно шли по тропинке, что петляла среди кустов. Кругом было так хорошо! Все зазеленело. На лиственницах появились мягкие и нежные иголочки, зацвел шиповник.
Уже вторая неделя как Полозов снял, повязку с глаз. В день бунта он долго был на улице и, должно быть, от яркого света у него снова заболели глаза. Когда Полозов вернулся в юрту, то от жжения в глазах он не мог заснуть всю ночь.
Канов пришел только утром, опустошенный и унылый. Тут же собрал мешок, взял топор и отправился в тайгу. Вечером узнали охотники о бегстве Попова и тихо разошлись. Уехал куда-то и Вензель. На том и закончился весь шум.
В юрте Полозов оставался один. А через день со своей женой — фельдшером пришел Куренев. Принес вяленых хариусов, пару уток.
— А ну, мать, обследуй молодого человека.
Фельдшер промыла Ивану глаза, сделала примочку, после убрала в юрте. Вскоре они ушли.
Фельдшер приходила еще два раза, да и Лена присылала то капли, то разные примочки, а сегодня вдруг пришла сама.
— Вы хорошо к нам относитесь?
— Стараюсь!
— Вы сегодня свободны? Тогда пройдемте к нам, — она взяла его под руку. — Не бегите так. Если вы торопитесь…
— Нет-нет, — он сбавил шаг, и они молча дошли до дома.
Лиза стояла на крыльце, увидев их, побежала навстречу.
— Наконец-то! — Они поздоровались. — Сегодня будете обедать у нас…
Вечером было еще тихо, но ночью разыгралась пурга. Ветер сотрясал домик, где квартировал Мирон с Павлом Григорьевичем. Но Мирон не слышал. Первую ночь он спал спокойно: не было ноющей боли в ноге. Проснулся он бодрым и радостным и сразу кинулся к календарю: десятое января, тысяча девятьсот девятнадцатый год. Как долго он провалялся. Он сел, положил больную ногу на колено, оглядел ступню. Рана подсыхала, зарубцовывалась: ни красноты больше, ни нагноения. Прекрасно. Вероятно, день-два — и можно надевать унты.
Как хорошо, что он не согласился на ампутацию ступни. Правда, лечение было мучительным, но зато половину ступни сохранил.
Мирон оделся, и тут же его окликнула хозяйка.
— Чтой-то заспался, касатик. Поколь оладьи не охолонули, поел бы. Павел Григорьевич где-то в огороде захряс.
Мирон умылся и прошел к столу. Хозяйка разохалась:
— Трошки запамятовала. Письмо тебе. Куды ж я его сховала? — Она полезла за икону и достала конверт.
Письмо было от Лизы. Она писала:
«Милый Мирон! Спасибо за письмо. Мы читали и радовались, что все так обошлось, а ведь могло быть и хуже.
В поселке у нас без перемен. Все как бы застыло, но стоит вглядеться, — жизнь идет. Леночка совсем уже взрослая, но все такая же замкнутая. Теперь она еще больше помогает в школе, дает уроки на дому, занимается с Петькой. От Василия Михайловича нет никаких известий, но мы не горюем: шьем, вяжем и кое-как перебиваемся. Единственное страшит: вдруг заявится и скажет, улыбаясь: «Та-а-ак! Вот-с! Вот и мы дома-с!..» Только подумаю, и сразу становится скверно на душе.
С осени на крыльцо нам стали подбрасывать то зайцев, то куропаток, а то и глухарей. Принялись следить, и кто же вы думаете? Куренев! А ведь у самого семья. Пожурили его. Пообещал больше не делать этого. Снабжать нас мясом взялся Федот, С этим разговаривать трудней. Дескать, таков обычай, и не ваше право его нарушать.
Розенфельд как уехал во Владивосток, так и пропал. Софи остался в Ямске. Там и жизнь проще, да и возраст. Полозов и Канов в Оле. Иван изредка бывает у нас. Леночка к нему как-то странно относится, а человек он прекрасный. На поездку в тайгу денег старатели не раздобыли! Лето они проработали в рыболовецкой артели, но к осени деньги так упали в цене, что на них ничего нельзя купить. Не забывайте нас…»
В коридорчике жалобно скрипнула дверь. В комнату, весь запорошенный снегом, ввалился Павел Григорьевич. Он снял шубу, стряхнул ее.
— Сходила бы ты, мать, к соседке, штоль, да принесла бы балычку, — обратился он к хозяйке.
— Да чтой ты, Христос с тобой? — глянула она удивленно и тут же засобиралась. — Разе взаправду сбегать. — И тут же ушла.
— Что-то случилось? — Мирон сунул в карман недочитанное письмо.
— Получены сведения, что белогвардейское правительство во Владивостоке формирует карательную экспедицию под командой полковника Широких. Собираются посылать на побережье. Вот, брат, какие дела.
Мирон заковылял по комнате. До Якутска далеко. Владивосток и Петропавловск у врагов. Обстановка сложнейшая.
— Одни мы тут, — говорил Павел Григорьевич. — На Камчатке белых поддерживает японская эскадра. Охотск окружен.
— Надо отряды сколачивать. Готовиться, — Мирон подошел к рыбаку и положил руки ему на плечи. — Нельзя отступать. Не можем.
— Но дразнить пса опасно. Все прикидывали, — Павел Григорьевич отщипнул оладью, пожевал: — Тут как бы, подлецы, не договорились с японцами…
