Мирон сел и стал перебинтовывать ногу.
— Поеду в тайгу.!
— Не кипятись. Каждому свое. Тебе пока лечить ноги, мне развозить почту и приглядываться.
— Нет-нет. Я должен ехать. Я просто не имею права в такое время болеть.
— А ну-кось приутихни. Ты о дисциплине слыхал?
— Разумеется…
— Тогда слушайся, — оборвал его Павел Григорьевич. — Якутский губревком советует предусмотреть все и готовиться к худшему. Нонешнее время такое, что придется, возможно, уйти в подполье. Тебя тут никто не знает, да и меня в Оле знают как почтальона. Вот теперь и покумекай…
— Так чего ж ты молчал? — Мирон сел. — Устал я бездельничать…
— Верю. Но раз надо, — Павел Григорьевич подумал: — Мужик ты грамотный… Вот бы тебе подучиться на телеграфиста и там осесть. Был бы на телеграфе свой человек.
— Ну что ж, телеграфистом это разумно.
Мирон обрадовался. Поручение серьезное. Тем более с работой телеграфиста он был уже немного знаком.
Лето тысяча девятьсот девятнадцатого года простояло засушливое, жаркое. Колыма обмелела. Гермоген был обеспокоен. Давно кончился порох, поржавели петли, а в тайгу не шел транспорт.
Как жить зиму? Тревога не покидала старика. Она была всюду: и в тишине тайги, и в жарких безоблачных днях, и в лице быстро мужавшего Миколки.
Теперь вся надежда на рыбу. Старик решил усовершенствовать сеть. Он сделал карман, как у верши, а конец заплел горлышком и приспособил деревянную пробку на запоре. Теперь только вытяни мотню веревкой, открой пробку — и рыба вывалится в садок. Брось мотню в воду — и течение поставит ее на место: не нужно вынимать сеть и лезть в студеную воду. Гермоген так и сделал. Маша и Миколка вялят хариусов, сушат, делают рыбную муку. Прижилась девка.
А как-то вечером у Гермогена заболела спина. Простудился, должно быть. Он ушел в юрту и сразу слег. Ночью неожиданно подул ветер, выпал снег. К вечеру ветер стих, и сразу потянулись косяки птиц над самой юртой. Они делали над берегом круг, жалобно перекликались и уходили дальше, уже над самой водой. Не сомкнул глаз и старик. Охая, он поднимался, открывал двери и слушал. Казалось, стонало все: небо, река, тайга. А утром Гермоген, кряхтя оделся, взял мешок, подсак и пошел к сети.
Вскоре проснулся Миколка, вскочил и выглянул в дверь. Небо было чистое, желтоватое, будто затянутое высушенным пузырем сохатого: быть морозу. Надо убирать рыбу, а так бы хотелось поспать. Но уж если пошел больной старик, то как он может спать.
Лениво просыпался осенний день. Крякали, пересвистывались утки. Противоположный берег еще терялся в тени, сопок. Миколка тихонько шел по тропинке, прислушиваясь к свисту крыльев улетающих птиц. Грустно. Скоро опять зима. Опять сидеть у очага в темной юрте.
Навстречу ему поднимался дед с мешком на спине. Видно было, как бились в мешке крупные рыбы.
Но что такое? Старик неожиданно бросил мешок, схватился за нож. Миколка услышал его слова:
— Ну чего ты, хозяин? Чего? Я никогда не скупился на жирный кусок. Вон ее сколь рыбы. Бери.
Миколка вгляделся и обомлел. Огромный медведь поднялся на дыбы и двинулся на деда.
— Послушай, хозяин, в последний раз. Уходи! Кроме рыбки, мне нечего дать. Не вводи в грех.
Медведь тихо зарычал. Шерсть на его хребте вздыбилась.
Миколка совсем растерялся. Это он привел беду. Убил недавно оленя, не побрызгал кровью траву и пожалел бросить в кусты лишний кусочек жира, как учил его дед.
— Тогда убьет тебя бог! — крикнул Гермоген, кинул шапку в лапы зверя, а сам рысьим прыжком метнулся к его животу и взмахом ножа располосовал живот медведя. Медведь рявкнул и сел, но успел лапой задеть старика, и тот покатился по снегу.
А медведь сидел и старательно засовывал лапой кишки в распоротый живот.
Миколка подбежал к деду. Дед лежал под кустом, держась рукой за голову, Кровь стекала по его пальцам, щеке и шее.
— Это я виноват, дед. Позабыл напоить Дух Леса кровью оленя. Поскупился на лишний кусочек жира. Почему все перепутал хозяин? — Миколка пытался помочь старику подняться.
— Подожди, я сам, — Гермоген сел. — Кажись, кость цела. Может, протяну маленько.
Миколка скатывал комки снега и подавал деду. Тот прикладывал их к ране и держал, пока они не пропитывались кровью. Медведь все еще копошился, стонал, пытался подняться, но тут же садился и наклонял голову к брюху. Кругом все было красным от крови. Зверь слабел и постоянно совал морду в снег.
— Кто знает, буду ли жить, — заговорил Гермоген. — Послушай, позови Машку. Одному тебе не дотащить меня до юрты. — Он прижал рану ладонью и поглядел Миколке в глаза, — Тушу разделай, да не позабудь сказать, что бог его убил, и не ты ешь его мясо, а вороны. Встанешь позади туши и прокричишь птицей. Не будет тогда бояться тебя хозяин тайги. Охота твоя будет удачной.
А Маша уже бежала к ним навстречу.
Она перевязала рану платком. И ребята кое-как дотащили старика до юрты.
— Как лечить будем? Где найти шамана? — сокрушалась Маша. — Может, освежуем хозяина тайги, накроем старика, а?
Они не услышали, как проскрипели нарты и у юрты остановилась оленья упряжка. Это приехал старик Слепцов навестить друга.
