И среди всей пестроты разновозрастного многообразия женщин (а были здесь и совсем молодки, и дамы выдержки колекционного коньяка) хаживает фазанчиком, руки в боки, гуру. Загорелый престарелый мачо изюмной морщинистости и смуглости. Волосья длинные, как у Аленушки, крашенные в цвет молодого каштана. В легком балахонистом одеянии, но грудь нараспашку до бессовестных сосцов обнажена, только вся завешана побрякушками жителей острова Пасхи. Я хотел спросить, где Руся, но не успел — буквально оторопел, когда услышал голос вещателя:
— Мы не сражаемся с гневом. Мы его осознаём. Пропускаем сквозь себя. Как поток.
Голос был низкий, спокойный. Узнаваемый.
— Выдох.
Все в зале — человек тридцать, в футболках с надписью «терапия Света» — синхронно вытянули руки вперёд и выдохнули.
Это был Грач собственной персоной. Только без перстней синюшных на пальцах. Куда наколки дел, гуру? Свёл?
— Пропустите, — сказал я девушке в лосинах, и она шарахнулась в сторону с выдохом:
— Здесь мужчина!
Грач поднял глаза, увидел меня. На секунду в лице что-то дёрнулось.
Но он тут же кивнул ученикам:
— Завершаем. Поблагодарите себя за работу. Мягко — вдох, выдох…
Пауза.
— Всё, на сегодня достаточно. До среды, мои дорогие. До круга.
— До круга… — улыбались дамы и кланялись.
И вскоре зал опустел, а Руся ждал… Он тертый калач и сразу признал во мне мента. Пусть ненастоящего, штабиста, но признал. Хотя сейчас я вовсе не был похож на писаря. С каждым днем чувствовал, как плечи становятся чуть шире, а спина тверже. На подбородке пробивалась щетина, жесткая, как обувная щетка, а не тот пушок, что был по первости.
— Чем обязан? — умиротворенно спросил, он сложив руки в каком-то молебном жесте.
— Грач, привет, — усмехнулся я. — Ну ты даешь…
Руся дернулся, от меня не скрыть, как его перекосило. Хотя фейс благостный он держать привык — но эта маска теперь уступала место настоящему, живому лицу вора.
— Ты кто? — пробурчал он, и вся его солнечная приветливость мигом улетучилась.
— Ты ж когда-то сейфы щёлкал, Грач. Один раз «Сберкассу» вставил… Молодняк учил.
— Ты кто, фраер? — уже более зло проговорил гуру.
— Я… Я тень из твоего прошлого Грач. Да ты не не боись, расслабь булки, помощь твоя нужна, должок за тобой, братец.
— Я никому ничего не должен, — сквозь зубы проговорил Грач. — Я свое оттрубил.
— Ну да, ну да… А Лютому задолжал… Или забыл такого?
При упоминании Лютого его еще больше перекосило. Но он снова взял себя в руки.
— Ты кто ему будешь?
— На-ка… почитай… письмецо тебе от него. Хранил, берег. Столько годков. Вот, настало время. Пора должок отдать, Грач.
Я протянул ему конверт, на котором были почтовые штампы девяностых годов. Аккуратно заклеенный клапан.
Он недоверчиво взял, осмотрел.
— Ну чего, всевидящий, — хмыкнул я. — Откроешь или так, сквозь бумагу читать будешь?
Грач разорвал конверт, вытащил сложенный вчетверо, чуть пожелтевший листок. Бумага тоже была старая, я отыскал её в шкафу, в самом загашнике кабинета, валялся он там ещё, наверное, со времён пресловутого «я устал, я ухожу».
— Почерк Лютого, — хрипло сказал Грач.
Глаза у него сузились, губы дрогнули, сглотнул, будто на вкус проверял воспоминания.
— А то… Читайте, ваше солнцество, читайте вслух, — буркнул я, усевшись на скамью у стены. — Мне самому интересно, как дядюшка излагает.
И «Аргус» стал читать. Уже не как гуру, а как человек, которому досталось послание из той жизни, где всё решалось иначе — без свечек и ковриков.
Взгляд его бегал по строчкам.
