— Приходилось, — ответил я, не отводя взгляда.
— Странно, вы такой молодой, а опыта у вас уже столько, будто вы прожили целую жизнь. Простите, напомните, как ваше имя?
— Максим Сергеевич Яровой.
Профессор задумчиво прикусил кончик шариковой авторучки и с уже большим интересом снова посмотрел на меня:
— А это не тот ли самый Яровой, который…
— Тот-тот, — перебил я, чуть улыбнувшись. — Тоже в новостях увидели?
— Да-да, видел, — признался профессор. — Но, признаться, представлял я вас несколько иначе.
— Иначе?
— Простите, но представлял я вас — более взрослым, что ли. Не думал, что нашего кандидата в мэры осадил такой… э-э…
— Хотите сказать, щегол? — усмехнулся я.
— Нет-нет, что вы, вовсе не это я хотел сказать… просто молодость ваша… — Он слегка замялся, подбирая слова. — Она никак не вяжется с образом опытного сотрудника полиции.
— Молодость, профессор, это единственный недостаток, который проходит сам собой, — отмахнулся я. — Так вот, вернёмся к суициду. Скажите, можно ли, по-вашему, скажем так, заставить человека спрыгнуть с моста?
Я сделал упор на слово «заставить» и добавил:
— Ну, внушить, приказать ему так, чтобы он сам пошёл и прыгнул?
— Нет, — твёрдо ответил профессор, качнув головой. — В таком виде — нет. Суицид предполагает особый эмоциональный фон, или, если хотите, особое состояние сознания.
— Но ведь люди совершают самосожжения, бывают массовые самоубийства среди сектантов. Как же так? Не сами же они, им кто-то велит.
— Это совсем другое, — терпеливо объяснил профессор Ландер. — Сектантский суицид, самосожжение, массовое самоуничтожение — это продукт фанатизма, своеобразная гиперфиксация сознания на идее. Понимаете, Максим Сергеевич, это особое состояние психики, в котором все другие ценности полностью подавлены одной-единственной идеей или верой. Психика фанатика находится в состоянии чрезвычайного аффекта, при котором сознание сужается до одной точки. И эта идея становится абсолютной истиной, единственным смыслом жизни. Самоубийство в таком случае даже рассматривается человеком не так, как нами, а как высшая форма выражения преданности идее или кумиру. Отказ от жизни воспринимается фанатиком не как поражение или уход, а как величайшее проявление верности, посвящения. Понимаете, не насильственное выполнение чужой команды, а акт крайнего самоотречения, своего рода высшая форма служения. В таких случаях психика полностью отключает инстинкт самосохранения, подавляя даже естественные страхи и колебания.
Он замолчал, чуть помедлил, внимательно посмотрев мне в глаза, и добавил:
— Но ваш случай, то есть тот, который вы описываете, совсем иной. Здесь у человека не было никаких признаков фанатичной веры, не было мотивации, не было того эмоционального подъёма, о котором я говорил. К тому же его поведение явно не укладывается в классическую картину суицидального поведения. И вот это действительно вызывает интерес. Но, к сожалению, я ничем вам помочь не могу.
— Спасибо, — я поднялся со стула.
— Рад был побеседовать.
— И ещё один вопрос, профессор, — я сделал шаг к выходу, а потом словно бы вспомнил что-то важное лишь в самый последний момент.
Старина Коломбо любил такие трюки делать, и сейчас я намеренно скопировал его стиль: развернулся уже у двери, поднял указательный палец вверх и выразительно посмотрел на Ландера.
— Да-да, конечно, — профессор тревожно улыбнулся, явно заинтригованный моим неожиданным манёвром.
— В крови погибшего обнаружено какое-то неизвестное вещество, предположительно — психотропного действия. Как вы считаете, каким образом оно могло попасть в наш захолустный городок?
Ландер слегка нахмурился, задумчиво барабаня пальцами по столу, затем сдержанно и рассудительно ответил:
— Видите ли, я не химик, не токсиколог и не фармаколог. Моя специализация — всё-таки человеческая душа, её лабиринты, тревоги и комплексы.
Своим тоном он даже будто бы пытался меня одёрнуть, мол, почему у меня в кабинете — и такие вопросы?
— Но вы ведь медик, — заметил я мягко, не отводя взгляда от его глаз.
— Конечно, — согласился он осторожно. — Но я всё же больше психолог. А эти вещи — уже совсем другая область медицины.
— И тем не менее, — я снова сделал шаг к профессору, чуть пристальнее смотря на него, — если представить теоретически, можно ли человека под действием психотропного препарата подтолкнуть к самоубийству? Например, воздействуя на него еще и внушением, гипнозом?
