Второй, коренастый, с короткими ногами и тяжёлой челюстью, сжал в руках два бильярдных шара, будто кастеты. Сам невысокий, но плечи широкие, угловатые, вены вздулись, мышцы выпирали из-под растянутой футболки. Третий пока тихо отсиживался сзади, оказался пьянее или просто трусливее остальных, всё оглядывался на девиц, явно струхнув.
Двое кинулись одновременно.
Человек в плаще встал с дивана. Одним коротким движением он ушёл от взмаха кия, словно тень скользнула. Рука выстрелила вперёд и с невероятной для такой дистанции лёгкостью сомкнулась на горле тощего. Тот захрипел — глаза вылезли, он забился, пытался было оттолкнуть его, но хватка была железной. Незнакомец рывком притянул тощего к себе и, не моргнув, хрустнул его шеей, будто барабанную палочку переломил. Кий выпал, тело повисло и тут же рухнуло на пол, обмякшее и мертвое.
Коренастый уже занёс шары-кастеты и с разбегу врезал. Успел. Один удар пришёлся в плечо незнакомца. Он будто со стороны услышал собственный вскрик боли — словно сослепу ударил в каменную плиту. Пальцы вывернулись, шар выпал. Он попробовал второй рукой — мимо. Человек в плаще перехватил запястье, дёрнул. Коренастого отбросило к камину. Он впечатался в решётку, грудью и горлом напоролся на острые железные прутья. Захрипел, кровь хлынула по металлу.
Четвёртый, тот самый трус, нырнул за женщин, словно они могли прикрыть его. Девицы же в ужасе застыли, даже пикнуть не смели.
У входа в зал вообще-то стояли еще двое игроков. Но те смылись под шумок в самом начале стычки. Ашот, побледнев, съёжился за стойкой, что-то торопливо возился, щелкал замком — видно, ковырял сейф под стойкой, который примостили тут ещё в девяностых, когда без ствола в заведении не работали.
Шульгин выхватил ксиву на автомате, раскрыл её движением отработанным.
— Стоять! Полиция! — крикнул он, сам понимая, что для того, кто только что свернул шею и пробил грудину человеку бильярдным шаром, никакая корочка не аргумент. Но спрятаться, как Ашот, он тоже не мог.
Он шагнул, отшвырнув стул, готовый встретить любого противника. Резко подскочил.
Боксерская стойка вернулась сама собой, тело помнило. Ноги чуть согнуты, руки подняты. Незнакомец стоял неподвижно. Свет ламп выхватывал из-под капюшона только скулу и угольный отблеск темных очков. И вдруг что-то изменилось: угол капюшона сдвинулся, и Шульгин увидел, что под тёмными очками скрывается черная повязка.
Один глаз.
Холод прошёл по спине. Он понял.
— Твою мать… — выдохнул Коля. — Дирижёр.
А в голове звенело только одно: «Где же ты, Макс?..»
Шульгин быстро оглянулся в поисках хоть чего-то, чем можно было обороняться. Понимал — с голыми руками против этого урода не выстоишь. До ближайшего кия шагов десять, бильярдные шары давно раскатились по полу и валялись где-то в стороне, вне досягаемости. Дирижёр стоял напротив и не двигался, словно высеченный из камня идол. Только едва заметный поворот корпуса выдавал готовность к броску, хотя внешне он выглядел расслабленным, как будто ему всё это наскучило.
Надо рисковать, решил Коля. Сделал резкий выпад вперёд, выбросил двоечку — прямой левой, за ним правый, короткий и быстрый. Он бил точно в челюсть, помнил ещё со времён занятий боксом: именно в подбородок по статистике приходится большинство нокаутов. Ноги тоже вовсю участвуют — вес переносится на переднюю, корпус слегка проворачивается, плечо закрыло подбородок. Всё по правилам. Только вот правила с Дирижером не работают, и кулак проваливается в пустоту.
Савченко легко ушёл, прочитал движение соперника в зачатке. Другой на месте Шульгина наверняка потерял бы равновесие, вложившись в удар, но Коля сумел удержаться — техника и привычка не давали рухнуть. Он резко развернул корпус и вмазал правой, влив силу всего тела, как учили, от носка сзади стоящей ноги, с разворотом бедра. Но и этот удар прошёл мимо.
Дирижёр скользил в сторону, уходил от атак играючи, но сам не бил. Лишь наблюдал из-за черных стекол, как охотник, дразнящий загнанного зверя.
— Играешь со мной, сука⁈ — прорычал Коля, не понимая, почему тот выжидает. Почему не бьет.
И только в следующий миг понял. Из-под складок плаща блеснуло стекло. В руке Дирижёра оказался шприц. Не пластиковый, а стеклянный, старого образца, с металлическими вставками.
— Твою мать… — мелькнуло у Шульгина, и в этот-то момент его противник сделал стремительный бросок, точно коршун на добычу.
Жёстко ухватив за плечо, он другой рукой воткнул иглу прямо в шею. Поршень вошёл в корпус до конца. По венам разлилось жгучее пламя, словно кипяток. Коля заорал, вложив последние силы в отчаянный боковой.
Его костяшки впечатались в висок противника — хрясь! — с такой силой, что обычный человек свалился бы замертво.
Но Дирижёр от пропущенного удара лишь качнулся, мотнул головой, и всё. Он будто нарочно его пропустил, чтобы ничто не мешало сделать эту молниеносную инъекцию. А у Коли руки обмякли, силы ушли, кулаки соскользнули вниз. Мир поплыл.
Последней мыслью было: «Что ты мне, тварь, вколол? Макс, надеюсь, ты его достанешь…»
Шульгин рухнул мешком на пол.
