Но пока мы не могли понять, что оно означает.
Мы вызвали следственно-оперативную группу, всё сделали как положено: зафиксировали следы, кровь изъяли под протокол осмотра места происшествия. Отработали следы авто: измерили ширину колеи, длину, сфотографировали, где удалось найти чёткий объёмный отпечаток протектора на голой земле.
Я всегда придерживался правила: лучше изъять лишнего и вообще брать всё подряд, чем случайно пропустить то, что потом могло бы выстрелить.
Вернулись в отдел. Корюшкин быстро распечатал непонятные каракули — схемы или иероглифы, оставленные, скорее всего, Шульгиным. Пуговицы отправили на ДНК, попросили экспертов максимально ускорить процесс исследования — неофициально, конечно. Банка дорогого кофе, коробка конфет и бутылка коньяка сверху обычно действовали лучше любого приказа. Через несколько часов мы уже ждали результата.
А пока сидели у Оксаны в кабинете, снова вдвоём. На магнитной доске висели цветные распечатки непонятной схемы, которую нарисовал Коля. До чего дошёл прогресс — подумал я. Раньше возились бы с плёнкой, проявкой, закрепителем. Теперь нажал кнопку — и вот оно, в руках. Быстро и удобно. Вот только в голове всё равно сидела гадкая мысль: прогресс прогрессом, а толку пока ноль, да ещё без палочки.
Мы таращились на эти линии и фигуры и не могли понять, что именно хотел нам сказать Коля.
— Может, это слова какие-то, — предположила Оксана.
— Какие ещё слова? — я покосился на неё.
— Ну, может, зашифрован текст. Допустим, адрес, где его держат. Он же не мог прямо написать: «Я здесь». Похитители увидели бы.
— Ты хочешь сказать, что он прямо специально шифровал? — почесал я затылок. — Сомневаюсь я, что Шульгин в шифрах разбирается.
— А вдруг азбука Морзе? — не унималась Оксана. — Смотри: вот линии, они похожи на тире. А вот прямоугольник — может быть точкой. Нет?
— Хм… не похоже, — пробормотал я.
— Или… — она наклонилась ближе к листу. — Может, это вообще план здания. Этажи, коридоры. Он мог нарисовать, как выглядит место, где его держат.
— Версия рабочая, — согласился я. — Но как по таким палочкам и квадратикам найти это здание?
Уже была ночь. Усталые, с покрасневшими глазами, мы в который раз пересматривали эти распечатки. Кофе тянули один за другим. Послание Шульгина оставалось загадкой. Чем больше мы таращились на эти линии и каракули, тем сильнее кружилась голова, и тем безнадёжнее казалось, что мы что-то упустили.
Дверь вдруг распахнулась, и в кабинет буквально ввалился Мордюков. В спортивном костюме, со скрепкой вместо язычка молнии и в стоптанных кроссовках. Непривычно было видеть его без формы, но в последние дни он, похоже, и домой не заходил. Сутками торчал на работе, руководил поисками лично. Надо отдать должное: за отдел он держался насмерть.
— Сидите, чаи гоняете опять, — проворчал он, устало присаживаясь на край стола.
Это не было упрёком. Так, скорее, вместо приветствия, привычное бурчание человека, который прекрасно понимал: мы работаем, думаем. Он сам выглядел так, будто постарел лет на пять разом. Плечи опустились, глаза тусклые, волосы на висках словно побелели ещё больше.
— Пришли результаты, — сказал он негромко. — Кровь на пуговицах — Колина.
Кобра резко выдохнула, будто удар получила.
— Чёрт…
А потом подняла глаза, и в них блеснуло что-то упрямое:
— С другой стороны, это значит, что он ещё жив. У нас есть надежда.
Мы молчали. Мордюков заметил, что мы уставились на стену, где висели фотографии с каракулями. Нахмурился.
— А вы что это тут рассматриваете? — он подошёл ближе. — Карту города рисуете, что ли? На песке?
— Какую ещё карту города? — насторожилась Оксана.
— Ну как же, — он ткнул пальцем в распечатку. — Вот это ж Знаменский переулок. Он один такой, кривой, по дуге идёт. А вот это улица Чкалова. Она тут как раз обрывается. Несуразно выглядит, но ясно же видно. У меня там бабка жила. А это… — он задержал взгляд на прямоугольнике, — какие-то постройки.
— Это карта города⁈ — в один голос воскликнули мы с Оксаной.
— Ну, не всего города, — поправил он. — Старая его часть. Район этот я знаю. А вы где вообще это взяли?
Мы переглянулись, и впервые за эти дни в груди приятно ёкнуло — надежда.
— Семён Алексеевич! — Кобра вскочила, глаза её засветились. — Да вы гений! Я вас готова расцеловать!
Я усмехнулся:
— Никогда не думал, что так скажу, но я тоже.
— Максим, полегче. А ты, Оксана Геннадьевна, целуй, раз обещала, — хитро прищурился Мордюков.
— Потом как-нибудь, — тут же отмахнулась она, но всё-таки с улыбкой. — Не время.
Я подошел вплотную к стене с фотографиями, внимательно разглядывая схему. В памяти всплыло что-то знакомое. Где-то я уже это видел. Да что тут…
Точно! Вспомнил!
— У нас мало времени, Семён Алексеевич. Я, кажется, знаю, где держат Колю.
— И где же? — уставился на меня Мордюков.
Выглядел он сейчас не как важный начальник, а как обычный уставший мужик. А уж о том, что он когда-то был Семой-стажёром, можно было и не вспоминать вовсе.
— Есть один доктор психологических наук. Некий Ландер, — сказал я.
