Незнакомец в маске стоял на пороге, не двигаясь, только взгляд скользил по лицам. Маска его улыбалась своей жуткой ухмылкой, а глаза за кромками прорезей оставались неподвижными. Люди замерли. Мы все невольно перевели глаза на Евгения.
Что он сделает? Неужели Женя-неразлучник — перебежчик? Оставит жену здесь, в бараке, а сам выйдет к ним?
Додумать мы не успели.
— Я врач! — выкрикнул Евгений, резко вставая. — Я действующий хирург!
— На выход, — скомандовал человек в маске.
Голос у него был странный, с каким-то чужим оттенком. Русский язык он явно знал отлично, говорил без запинок, но в словах улавливалось что-то иноземное, этакое арийское, немецкое. «Р» у него получалось слишком твёрдое, «Ш» будто сглаживалось, а в ударениях проскакивала не наша, чужая мелодия речи.
— Позвольте, пожалуйста! — Евгений шагнул вперёд, — я возьму с собой жену. Она ни в чём не виновата! Это ошибка! Почему мы здесь⁈
— На выход, — повторил человек в маске, жёстко, будто отрезал ножом.
— Но… но я здесь с супругой, — Евгений повернул голову к жене.
Она вцепилась в его руку побелевшими пальцами, не хотела отпускать.
— Выбирайте, доктор, — сказал «ариец» твёрдо. — Или вы выходите один и получаете от нас работу и достойное содержание в человеческих условиях… Или остаетесь здесь. С супругой.
— Женя… Женечка… — зашептала его жена, потянувшись к нему, с глазами, полными ужаса.
— Прости меня, — забормотал, отцепляя ее пальцы, Евгений, голос его дрожал, — но я должен уйти… я не выдержу здесь… я умру…
— Ты оставишь меня? Одну? — её голос стал совсем тихим и умоляющим, руки впились ему в запястье.
— Прости… ты же не одна, — он затараторил, сыпал аргументами сбивчиво, запинаясь. — Тут люди, вот Максим… он поможет, он защитит… если что… Я не мылся уже неделю… я хочу есть… у нас дети… они должны знать… я обязан выжить ради них… Дорогая… прости…
Он пытался оправдаться, но слова его только тонули в казенной, чужой тишине.
И тут Евгения переменилась. Слабая, растерянная, всё время в слезах, вдруг стала жёсткой и колючей. Слёзы высохли мгновенно, словно на раскалённой сковороде. Голос её зазвенел холодным металлом:
— Пошёл вон…
— Дорогая, я вернусь за тобой, я попробую… — лепетал он, словно школьник перед строгой учительницей, а не верный муж в минуту смертельной опасности, в миг предательства.
«Ариец» по-прежнему стоял в проёме двери в своей чёрной маске. За ним — двое автоматчиков.
— Ну что, вы идете? — нетерпеливо спросил он.
— Да-да, конечно, — торопливо отозвался Евгений.
Одним коротким кивком тот дал знак, и охрана вывела Евгения из барака.
Мы молча смотрели ему вслед. Каждый мысленно пожелал ему скорейшей смерти. «Крыса», — вот что вертелось на языке у каждого.
Лишь только дверь закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от автоматчиков, в бараке вскипело негодование.
— Ну и сука у тебя муженёк, — пробасил Ворон, прижимая к себе Лизку. — Я бы свою бабу ни за что не оставил.
Мы смотрели друг на друга и понимали: после этого случая доверять вообще никому нельзя…
Дед Ефим, до этого молчаливый, поднялся и подошёл к рыдающей Евгении. Осторожно обнял её за плечи, притянул к себе, как родную, погладил по волосам:
— Ты поплачь, поплачь, доченька. Выплесни, не держи в себе.
Она дрожала, рвала голос, то всхлипывала, то сипло выговаривала одно и то же:
— Двадцать лет вместе… больше двадцати… Душа в душу… Как? Как он мог?
Евгения вцепилась в его рукав, затрясла старика, словно хотела у него выяснить проклятую истину, словно он был виноват в предательстве мужа. Слёзы бежали по её лицу, но она этого уже не замечала.
— Поплачь, поплачь, — приговаривал дед, ласково гладя её по голове.
— Как? Потому что вы все неудачники, — хищно вставил мажорчик, сидевший в углу. Глаза блестели злобой, слова сочились ядом. — Я бы на его месте так же поступил. Жаль, что я не доктор. Эх…
— Цыц! — рявкнул на него дед Ефим, оборачиваясь. — Завали поганый рот!
— А ты кто мне такой, чтоб указывать⁈ — взвизгнул мажорчик, вскакивая. — Старый пердун! Мля!
Мажорчик уже раскрыл рот, чтобы вылить ещё порцию грязи, но договорить не успел. Я шагнул к нему и ткнул кулаком в живот. Воздух вырвался у него из горла со свистом, он согнулся пополам, глаза выкатились, а слова так и застряли в горле.
— Костечка… — сказал я спокойно, беря его за ухо и выкручивая. Он заскулил, повис на моей руке, пытаясь ослабить боль. — Я же предупреждал, веди себя прилично. Вот сейчас продышишься, оклемаешься и попросишь у дедушки прощения.
— Хватит! Хватит! — вдруг закричала Евгения, вскидываясь, будто забыв про свои слёзы. — Хватит с нас насилия! Отпустите его, прошу вас!
Она поднялась, встав на защиту того, кто только что оскорблял всех вокруг, включая и её. Голос её дрожал, а в словах была правда:
— Вы не понимаете? Разве вы не видите? Мы здесь друг друга перегрызем! Они этого и хотят — чтобы мы стали зверями!
