— Ну как какой, — Ваня открыл ящик стола и достал пакетик с ватными палочками. — Вот, буккальный эпителий. Слюну берёшь, палочкой по внутренней стороне щеки провёл — и всё. В бумажку заворачиваешь, чтобы не отсырело. В сухом виде ДНК отлично хранится. А вот если влага или гниение — всё, конец. Всё-таки материал биологический, клетки человека.
— Что, в слюне есть ДНК? — уточнил я.
— Нет, в слюне самой по себе — нет, — поправил он. — Но есть клетки эпителия со слизистой оболочки. Вот этого вполне достаточно.
Я кивнул, прикидывая.
— А если нет того человека, у которого слюну взять?.. Ну… предположим, он умер.
— Как — умер? — Ваня округлил глаза. — Твой друг?
— Ну, это я так… гипотетически, для интереса, — сказал я, а про себя подумал: «Вот где я ДНК Лютого возьму? Хоть я и есть он — но биологическое тело-то теперь другое. Генетика совсем иная».
— Ну, — почесал затылок Корюшкин, — можно попробовать вещи его старые. На них эпителий сохраняется какое-то время. Иногда и через годы находят следы. Но это как повезёт. В идеале — кровь, конечно.
— Кровь… — пробормотал я. — Ваня, ты гений.
И тут меня осенило. У меня ведь есть удостоверение Лютого. Моё. С пулевым отверстием, оставленным Валетом. На лидериновой корочке — засохшие бурые пятна.
— Скажи, Ваня… а вот кровь, засохшая, — она сколько может сохранять свойства для экспертизы?
Корюшкин уже как-то перестал удивляться и задумался, пожал плечами.
— Ну… не скажу точно. Но слышал случаи, когда и двадцать лет спустя вещи исследовали, и генетический материал пригодный находили.
Я вспомнил свое удостоверение. Оно лежит в общаге, в надежном месте. Спрятано. Ну что ж… вот она, моя ниточка к правде.
Будем надеяться, кровь на удостоверении ещё пригодна. Если нет — буду искать другой след…
А вслух продолжил выспрашивать у Корюшкина:
— Скажи, Ваня, а если человек жив-здоров, но не хочет давать вот этот буккальный эпителий? Ну не буду же я ему ватной палочкой в рот лазить. Как незаметно взять, чтобы он и не понял?
Корюшкин почесал нос, поправил очки:
— Ой, Макс, что ж у тебя всё так сложно-то… Принеси его вещь, которой он постоянно пользуется. Ну, например, наволочку с подушки. Рубашку не стиранную.
— Наволочку? — поморщился я. — Сложно. Что-то попроще.
— Ну… кружку. Из которой только он пьет. Главное, чтобы немытую. Или, на худой конец, шариковую ручку. Только ту, которой пользуется именно он постоянно, и никто больше.
— О, ручка — это нормально, — кивнул я. — Всё, завтра принесу тебе объекты.
Помолчал, потом добавил:
— А если вот старую кровь… как лучше? Вместе с предметом-носителем тащить или как?
Мне, естественно, не хотелось светить тут именные корочки.
— Ай, опять темнишь… — проворчал Корюшкин, но открыл ящик и достал тубус с палочкой. — На. Специальная. Намочишь водой, поелозишь по следу крови. Эта головка из флокса, специальные волокна, всё впитывает. Потом обратно в тубус — внутри сорбент, осушитель, материал не загниёт и… короче, дальше помнишь.
Я взял в руки палочку, покрутил.
— Только смотри, — крикнул мне вдогонку Ваня, — этой палочкой больше ничего не касайся! Никакой чужой ДНК, никаких примесей чтоб. Ошибки потом не исправишь.
— Всё понял, товарищ эксперт, — щёлкнул я каблуками. — Сделаем, как в аптеке.
И вышел из кабинета, чувствуя в кармане тубус — словно маленький ключ к разгадке моей собственной жизни.
Закинув рапорт в кадры, я двинулся не в общагу, а в квартиру, где жил раньше с Машкой. Надо было собрать кое-какие вещи для поездки.
Маша встретила новость о моём «отпуске» с кислым видом. Вздыхала, ходила по комнате, наблюдала, как я укладываю рубашки в чемодан.
— Я думала, мы последние дни вместе проведём, — протянула она с жалобой в голосе.
— В смысле — последние дни? — удивился я, поднимая бровь. — Маха, я ж не навсегда уезжаю.
— Эх, Максим… — девушка заламывала руки и кружила по комнате, как по сцене. — Ты даже не в курсе…
— Так. Чё за причитания? — буркнул я, застёгивая молнию.
— Я перевожусь, — вдруг выпалила она.
Я замер, распрямился, оторвался от чемодана:
— Как это «перевожусь»?
— Ну, вот… предложили в Питере должность. И город мне понравился. Я уже рапорт написала на перевод. Весь отдел знает…
— И мне ничего не сказала? — нахмурился я.
— А ты бы и не заметил! — дернула плечиком Машка, надув свои губищи. — Тебя вечно нет, всё у тебя «дела-дела».
— Ага… дела, — буркнул я.
Если б я ей начал рассказывать — за неделю бы не закончил.
— Знаю я твои дела… — Машка резко замялась, но взгляд скосила в сторону. — По бабам шастать…
Я ничего не стал ей отвечать, просто подошел, приобнял и чмокнул в макушку.
Но отговаривать Машку от перевода я не стал. Зачем? Ей нужно дальше двигаться, своё будущее строить, о семье задумываться. А я… я пока одинокий волк. Одинокий — не значит без женщин. Одинокий значит без своей волчицы. А лисичек вокруг хватает.
Я по-прежнему стоял и обнимал её за плечи.
— Жаль, конечно, — сказал я тихо и искренне.
Маша прижалась ко мне, на секунду замерла, потом поцеловала. Но сразу же отстранилась, выдохнула с горечью:
