Гердис задумалась. Она здесь родилась и выросла, и лет, наверное, до десяти ни разу не видела солнца. Но никому не под силам знать все ходы, какие нарыли медарцы за полторы тысячи лет существования города. И все-таки… Все-таки один из ходов и правда вел в цитадель. Другое дело, на памяти Гердис им ни разу не пользовались. Предшественница всех предавшей Астрис, ставшая наставницей Гердис и погибшая на костре, рассказывала, как его найти.
— Да, только не знаю, в каком он состоянии, куда именно выводит. Но точно внутрь стен цитадели. Или в кладовые, или в храм. Бывшее наше святилище, его даже Катастрофа не уничтожила, а церковники в свою церковь превратили.
— Понятно, Гер. Ну что ж, Афандис, на всякий случай простимся. Счастлив с тобой познакомиться. Помоги своим согражданам атаковать по площади. А мы попробуем взять цитадель изнутри.
— А для меня большая честь — сражаться вместе с вами, Лендгрейв, — произнес вождь мятежников. — Идите, и да поможет вам Великая Мать.
У последних перед площадью домов толпа горожан остановилась. Дальше ходу не было — лишь простреливаемая со стен площадь и мрачная глыба цитадели. Главные проспекты, улочки, тесные колодцы дворов, дома были заполнены восставшими. А конца желающим посчитаться с «черными мундирами» не предвиделось: они шли и шли, уже не только из занятых повстанцами приморских кварталов Старого города, но и из окраинных трущоб Нового. Большинство — просто уличное отребье или вчерашние мирные горожане, решившие под шумок пограбить и свести с врагами счеты. Но попадались и стражники в полной форме и с оружием. Таких оказалось на удивление много, и не только солдат. Их возглавлял угрюмый капитан с вислыми черными усами. В отличие от сограждан, они были вооружены мушкетами, пистолями, а четверо здоровяков-артиллеристов несли даже фальконет на шестах. Всего их было не меньше двухсот, а то и трехсот человек. Но они сразу же разбились на взводы и роты, а привычка к дисциплине позволяла командовать ими и после начала боя.
А кто это в потертых, грубых штанах и рубахах из парусины, с устрашающими ножами на поясах, абордажными саблями и топорами, а местами и с пистолями? Да это же контрабандисты, с которыми не на жизнь, а на смерть воевал Клеомен — и потому, что они торговали с ненавистным Контаром, и потому, что по вере многие были контарианцами, а то и вовсе какие-нибудь аммибариты или иные еретики. Может быть, даже и язычники. При случае, конечно, они не брезговали и пиратством.
В старинных, времен Энгийского восстания, камзолах, с самыми первыми, теперь почти исчезнувшими аркебузами, парадными шпагами и пиками — охрана богатых купцов. Эти-то что здесь делают? Или… Вот именно! Даже те, кому есть, что терять, пришли драться. Охранники никогда бы не покинули тех, кто платит за защиту. Но сами наниматели решили испытать судьбу. И их замучили бесконечные ограничения и поборы, законные и не слишком, вечный страх перед Огненной Палатой и вражда с Контаром. Марчелло не удержался, хмыкнул: уж если пришли воевать эти — все, край, Клеомен достал всех.
Но больше всего поразила небольшая, человек пятьдесят, но сплоченная группка мужчин и женщин в застиранной, бедной одежде, пестревшей заплатами. Они ничем не выделялись в толпе, и вооружены были старинным, выкованным, скорее всего, еще до Обращения, хламом — наспех почищенные от ржавчины мечи и алебарды, громоздкие и неуклюжие арбалеты, невесть где хранившиеся веками, кое у кого были и вовсе самодельные пики из кос, плотницкие топоры и кузнечные молоты. Несколько совсем еще мальчишек с заткнутыми за пояс пращами выковыривали из мостовой и стен камни. Несколько усталых женщин средних лет стояли чуть сбоку — они принесли здоровенные, неуклюжие мясницкие топоры. «Обреченные, — слегка растерянно подумал Сагони. — Их же всех положат, не картечью и пулями, так штыками и прикладами!»
Их объединяло лишь одно: выгоревшие черные повязки на головах. По большей части черный цвет ничем не был нарушен, но на некоторых красовались вышитые зелеными нитками полинявшие надписи. Сагони попытался прочитать, но письмена были ему незнакомы. «Черный цвет — цвет плодородной земли, а зеленый — цвет весны и любви», — вспомнил он рассказ Гердис. — Это что же, получается, и язычники пришли?!» Впрочем, было бы странно, если бы они не пришли: для них это последняя возможность… нет, уже не взять власть в городе, тем более не начать отвоевание своей земли — просто поквитаться с победителями перед тем, как уйти в небытие. Когда готовятся к такому, знал Сагони, смерти уже не боятся. На этих можно положиться, они не побегут и не отвернут в сторону, как бы не хлестала со стен смерть.
