Сагони подошел к рослому мужчине с прадедовским мечом и в старенькой, неспособной спасти от пули кольчуге. А вот солдатская каска, надетая поверх черной повязки, явно новенькая. Сагони знал: такие носят солдаты церковного воинства. Отчего-то он совсем не завидовал прежнему хозяину каски. За спиной у мужчины покачивалось массивное кремневое ружье с примкнутым штыком. Выщербленный, заляпанный чем-то бурым приклад без слов свидетельствовал о ярости боя.
— Да поможет вам Великая Мать, — тихо, чтобы услышали только «черноповязочники», сказал Сагони. Мужчина вскинул на него изумленный взгляд, но тут же овладел собой. И все же в этом взгляде осталась глубокая признательность. Им было внове слышать такое от незнакомца. Внове идти по улицам своего города, никого не опасаясь, с оружием в руках, и не скрывать своей веры. Хотя впереди почти наверняка ждала смерть, на лицах язычников было блаженство. — Те, кто пойдут первыми, полягут почти все, — произнес Марчелло. — Придержите своих.
— Может, и поляжем, — отозвался мужчина. — Умереть во имя Богини — честь. А может, и отомстим за все.
— Себя не жалко — хотя бы их пожалей, — указал Сагони на стайку подростков с пращами. — Не гони их под картечь, парень.
— Командир… Могу я тебя так называть?
— Пожалуй. А лучше зови по имени. Марчелло Сагони.
— Брасид, — в ответ представился мужчина. — Брасид Архойос. А что до мальчишек, темесец — ты знаешь, что сегодня они впервые вышли на поверхность? С рождения они жили в катакомбах, посреди вони и нечистот, не видя солнца и звезд, и каждую ночь, засыпая, не знали, доведется ли проснуться: любой предатель или просто неосторожный мог погубить всех. А знаешь ли, сколько из них мрет от голода, холода и заразы каждую зиму? А то, что из десятка таких мальчишек и девчонок до моих лет доживет один? Или, может быть, ты слышал, что мы вне закона — любой Обращенный имеет право отнять у нас все, убить и изнасиловать, если докажет, что потерпевший был язычником? Да что говорить… Мы так живем веками. И по крупицам теряем то, что уцелело в Катастрофе, потому что жрицы не успевают выучиться и принять посвящение. Что у нас впереди? Тьма. Могила. Небытие. И ни малейшей возможности что-то изменить, пусть даже ценой жизни. А тут… Да у нас каждый примет смерть с радостью — лишь бы в последний миг надеяться, что… Да ладно, что болтать попусту. Когда пойдем?
— Скоро, Брасид, скоро, — произнес Сагони. — Только еще вот что. У вас много народу умеет обращаться с ружьями?
— С ружьями? — в глазах Брасида мелькнула затаенная надежда. — Если кто и не умеет — разберемся, командир. Я умею, научу. А у вас есть?
— Фанариос! — позвал Сагони второго лейтенанта, взвод которого пошел с Сагони.
— Да, капитан? — откликнулся что-то объяснявший горожанам офицер.
— Сколько у нас трофейных ружей, которые еще не раздали?
— Семьдесят. И фальконет.
— Фальконет лучше оставим себе. А ружья раздай тем, кто с черными повязками. Кстати, гранаты им тоже дай.
— А почему именно им? — удивился лейтенант. — Может, лучше купцам и их охранникам?
— Для них церковники — смертельные враги. А для купеческой охраны — просто временный противник.
— Понял. Будет сделано!
Когда к группе в черных повязках подошли солдаты с ружьями, порохом и пулями, отобранными у церковников и стражи, катакомбники неверяще уставились на привалившее богатство. Такую радость в глазах Сагони видел лишь однажды: когда в голодающей после наводнения деревне раздавали привезенное на барже зерно. Один за другим амритианцы благоговейно принимали оружие, примыкали штыки. Брасид уже показывал, как забивать порох и пули, отводить боек, целиться, стрелять, колоть штыком и бить прикладом. Конечно, когда над головой завизжат пули и картечь, половину наставлений перезабудут — они не солдаты, которые заучили каждое движение до автоматизма. Но того, что останется, должно хватить. Им ведь нужно только добежать по площади до стены под свинцовым шквалом, закинуть на стену веревки с крючьями — и там, уже наверху, пустить в ход штык и приклад, давая время влезть другим. Всего-то навсего.
Когда ружья разошлись по рукам, Сагони поднял руку: больше тянуть нет смысла. В любой момент к гарнизону цитадели могли подойти подкрепления, может быть, весь так и не объявившийся в южных кварталах Третий Тельгаттейский полк (схваченные церковники ничего о нем не знали, или не желали говорить). Тогда повстанцы окажутся меж двух огней, и будет не до штурма. Но прежде, чем люди двинутся на площадь, навстречу стали и свинцу, нужно что-то сказать.
Что-то такое, что заставит обычных горожан, еще вечером не имевших ничего общего с армией, бежать навстречу победе — или смерти. Исключение — разве что язычники. Вот им ничего говорить не надо, они уже много поколений жили так, как не должны жить люди. Этим нужна только месть. Сагони набрал в легкие воздуха и поднял руку, призывая к тишине. Сотни людей, таких непохожих друг на друга, но спаянные единой целью и единой энергией, пожирали предводителя глазами и ловили каждое его слово.
