Служанка из ренейдов, имени которой я не знала и не желала знать, передала повеление кнеса быть готовой через час. Нас ждала верховая прогулка по городу. Что это означает - я понимала очень хорошо. Эльясу не терпелось показать горожанам свою новую смирную жену. И доказать всем тем, кто сейчас приближается к стенам Шелвахары, что нападая на город, они идут против меня, против исконной крови Лакита. И Хаос побери, я ничего не могла с этим поделать! Платить чужими жизнями за свою строптивость я не хотела (а что Эльяс начнет казнить всех направо и налево, стоит мне только воспротивиться, сомневаться не приходилось), но и вносить смятение в ряды тех, кто жаждал смерти завоевателя, я не могла.
Несколько часов спустя, всем сердцем ненавидя себя за это, я ехала верхом по улицам Шелвахары рядом с Эльясом и в окружении чрезмерного числа стражи. Его невозмутимое белобрысое величество так боится за свою шкуру?
Своих чувств я не скрывала, Эльяс тоже был на удивление хмур и недоволен, однако пенять мне за нелояльность не спешил. Горожане, принудительно согнанные на показательное выступление царственной четы, радостные слова приветствия выкрикивали отнюдь не радостно. Я видела мрачные лица, я видела тяжелые исподлобья взгляды, растерянность и боль, видела искривленные в неслышном ругательстве рты. Чужая ненависть пудовым плащом ложилась мне на плечи и горела пожаром на лице. Какими оправданиями я смогу смыть с себя это мерзкое пятно презрения и позора?
Внезапно бело-синее облако закружилось перед носом моей лошади, закружилось и опало. Нет, это не было иллюзией, иначе я ничего бы и не заметила. Это были несколько горстей лепестков первоцветов, тех веселых цветков, с которыми меня когда-то встречали в долине Раззануй. Лепестки кружили в воздухе, снежными хлопьями оседали на крупе лошади и моем платье, ложились на мою перчатку сине-белым напоминанием о цветах Рыси, цветах непокоренного Лакита. Я оглянулась по сторонам, ища взглядом того, кто сделал мне такой подарок, но лица были хмуры и пусты...
Я смотрела на свою ладонь и улыбалась сквозь слезы, а Эльяс внезапно насторожился и поднял руку в жесте внимания. И неприятность не замедлила себя явить: из-под ажурной каменной арки, соединявшей два соседних дома, выскочили несколько человек, с криками, со свистом рассекая воздух обнаженными клинками. Толпа мигом поредела, словно испарилась. Нападение было столь стремительным, что стражи в первый момент растерялись. Лишь когда первые из них стали падать наземь, окрашивая кровью серые плиты шелвахарской улицы, краснодоспеховые телохранители бросились в бой, отталкивая тех несчастных горожан, что не успели убраться с их дороги. Откуда-то сверху, коротко свистнув, прилетела оперенная выкрашенными в синий цвет перьями стрела, затем другая, третья. Эльяс в бешенстве привстал на стременах, приподнимая руку и выкрикивая непонятные слова. Стрелы замерли в воздухе в двух локтях от его лица, а затем упали, словно оборвалась удерживавшая их нить. Вокруг нас шел бой насмерть - стражи Эльяса в красном рубились с людьми, которых я не отличила бы от обычных горожан, что еще минуту назад стояли и хмуро взирали на наше шествие. Кто они? Почему именно сейчас? Я вертелась в седле, с острым интересом наблюдая за дракой. Удивительно, но страха я не испытывала.
Бой закончился столь же внезапно, как и начался. Был ли подан некий знак, которого я не увидела и не услышана, но неизвестные нападавшие неожиданно отступили, уводя за собой и тех, кто увлекся боем и в азарте продолжал рубиться, и унося тех, кто идти был уже не в состоянии... Когда стражи бросились в погоню, неизвестные уже растворились под аркой, в дверях, улицах, переулках, подворотнях... Словно и не было. Улица опустела. Между громадами домов жалась друг к другу кучка людей и лошадей - Эльяс и я, окруженные плотной стеной стражей, да с десяток тел бездыханно устилали мостовую. Неприкаянно бродили лошади без всадников, кое-кто из раненых людей стонал, но Эльясу не было до них дела. Он резко вырвался из кольца телохранителей и повернул назад, во дворец. Его очевидное дурное настроение заставило слуг метаться в два раза быстрее, а стражей - сильнее сжимать алебарды и челюсти... Как бы то ни было, Горностаю вдруг стало не до меня. Оставляя меня на попечение стражи-конвоя у парадных ворот Лазурного дворца, он лишь сдержанно и хмуро кивнул, когда я в обмен на небывалое свое смирение дерзко потребовала себе большей свободы в передвижениях по Шелу.
Так я выторговала себе право ходить там, где мне было угодно.
А угодно мне было попасть в Летописную башню. Ведь не зря Орфик именно на нее указал на прощание.
