Мы остановились лишь под утро. За час до этого мы миновали развилок и Паллад разделил скакавших за нами лошадей, пустив их по ложному следу. Надолго охоту это не отобьет, но на несколько часов задержит, сдержанно пояснил маг, бросив на меня мимолетный взгляд. Я пожала плечами. Меня не обрадовало даже то, что моего толстячка-мула сменили на более быструю гнедую кобылу, покладистую и привыкшую ходить под седлом. По правде сказать, я так устала, что едва удерживалась верхом, но гордость не позволяла просить об отдыхе. Его попросил Лион.
Не скажу, чтобы в продолжение всей скачки у нас была возможность для разговоров, но даже когда мы останавливались ненадолго, чтобы перевести дух и размять ноги, наше общение было крайне сдержанным. Пара фраз, вроде "там колючие кусты, леди" или "обойдите оползень с другой стороны, леди, он ненадежен" были пределом разговорчивости Паллада, но даже на эти скупые указания, сказанные безупречно вежливым холодным тоном, я внутренне шипела, как рассерженная кошка. Ну почему он не потрудился быть хотя бы чуточку любезнее! И почему это так сильно меня раздражает?
После памятного взрыва гнева, Паллад вернулся в свое невозмутимо-отстраненное состояние, вот только что-то все-таки изменилось. Он больше не насмешничал и не ерничал, не кривил иронично губы. Изредка я ловила его мимолетные взгляды, однако их хмурость и некая болезненность заставляли подозревать, что видеть меня Палладу неприятно. Но почему? Что произошло? Что я такого сказала? Его подавленность, мрачность и молчание действовало крайне угнетающе и на всех остальных.
Мне нужно было выбросить все эти глупые терзания из головы - в конце концов, какая мне разница, о чем думает и как поступает маг, главное, чтобы мы благополучно добрались до Лакита, но раз за разом натыкаясь взглядом на его фигуру, я не могла избавиться от желания узнать - почему? Ни в ком и никогда я не встречала такого сопротивления, как в этом человеке. Никто и никогда не посмел бы бросить в лицо леди Лакита обвинения в беспечности и легкомыслии и умело поставить ее на место, как это запросто делал Паллад. Никто и никогда не был для меня большей загадкой, которую мучительно хотелось разгадать, разобрать по косточкам и понять, что у него внутри. И этот человек меня игнорировал. Я для него была никем, мешком с поклажей, который нужно доставить по назначению.
Я с детства привыкла к вниманию и одновременно опущенным глазам и склоненным в поклоне головам, привыкла к безропотному подчинению, даже находясь под присмотром в Харвизе, я всегда ощущала свою особенность, данную мне от рождения, но когда от меня равнодушно отводил взгляд Паллад, я чувствовала себя униженной! Да как он смеет! Этот... этот... не лорд даже!
А вот с Лионом все было совершенно иначе. После стычки с Писцами лорд Лиэтта тоже ушел в себя, стал задумчивым и тихим, что вовсе не вязалось с его бурной и деятельной натурой, но вскоре я стала замечать его острый интерес ко мне. То брошенный исподлобья взгляд, пристальный, изучающий, какой-то даже болезненный, то мимолетная улыбка, ничего не значащая и в то же время мечтательно-обещающая, то легкое нечаянное касание, когда мы скакали рядом. От случайного прикосновения меня бросало в дрожь, а Лион тут же поспешно отодвигался, и я не могла заподозрить в нем намеренное желание быть рядом, к тому же трудно быть не рядом, если нас всего трое и ехать приходиться узкой горной тропой. Обычно он молчал и слегка улыбался, так, одними уголками губ. Лион ничем не оскорбил меня, ни словом, ни действием, и все-таки его поведение отчасти пугало меня, хотя вряд ли я смогла бы сказать, чем именно. Я не видела в нем угрозы, но и безмятежного спокойствия близкое присутствие лорда Лиэтта больше не приносило.
А ведь на самом деле Лион мне нравился. Несмотря на положение, в котором он оказался, мне было с ним легко. Он был дружелюбен и внимателен ко мне, в противовес мрачной холодности Паллада, и его расположение приятно грело мне душу. Рядом с ним я была самой собой. Мне не хотелось казаться сообразительнее и умнее, чем я есть на самом деле, не хотелось говорить колкости или вызывать на откровенность. Я могла молоть чушь и не бояться насмешек. И предпочла бы, чтобы так продолжалось и дальше.
Вот так мы и ехали - не друзья, не враги, а просто временные союзники. Не доверяя, не подставляя плечо, не разделяя чужую боль и не позволяя, чтобы кто-то разделил нашу собственную. Возможно, так живут все и всегда, а я, глупенькая, верю, что бывает иначе?
