Я к возможности исцеления с помощью обряда и молитв относился скептически, но спорить не стал. На мой взгляд, подействовали целебные травы или наконец-то с болезнью начал справляться иммунитет.
— В Угличе ли боярин Борис Фёдорович? — стоило уточнить местонахождение моего именитого гостя.
— Отъехал вчора, застращал ты его княже, — сообщил мне молочный брат. — Он сперва-то располагаться стал, будто надолго. Всё расспрашивал — каким обычаем князя, мол, лечите? Нет ли, де, в болезни его злого колдовства аль умысла чьего? Он и взвары все глянул, да узнавал, с чего их варят-то. Яз про живокость-то побоялся сказывать, не дай Бог, помер бы ты княже, так ведь тогда весь род за потраву царёва брата извели.-
— Чего ж рассказал? — мне хотелось услышать, чего наплёл царёву шурину Баженко. — Да, кстати, не слыхал, чего яз сам Борису Фёдоровичу наговорил, что он ускакал как ошпаренный?
— Молвил конюшему боярину, мол, рог индрик-зверя тёртый варим, де, его заезжий немчин нам продал, — потупившись ответил младший Тучков. — Что ты Борису Фёдоровичу сказывал, никто не слыхивал, он всех с опочивальни погнал прочь. Да дворня боярская баяла, будто, навещал ты, при смерти находясь, их господину беды великие для царства Московского, да всему роду годуновскому гибель неминуемую. Лжа сие аль истинная правда, то мне невдомёк. Ужель ты сам не помнишь, чего молвил?-
К моему великому огорчению, я действительно не мог вспомнить, что же конкретно рассказал влиятельному царедворцу. То, что мне хотелось предупредить его о трёхлетнем голоде, Смуте и появлении самозванца — помнил. Какими словами и в каких выражениях я сообщил эти страшные вести о грядущем боярину — это осталось вне моей памяти. Что ж, что сделано — того не вернёшь. Оставалось лишь дивится нахальству маленького лекаря, бесстрашно дурящего одного из первых лиц государства:
— Эт ты крепко, Баженко, соврал про индрик-зверя. С чего на ум-то сие пришло, ну как бы проверили?
— Боялся яз також, запретит боярин тебя взварами поить. Мне ж чудилось — помогают оне, дыханье вроде твоё ровнее становилось. А про сию чудную животину каждый ведает, что лучче чем с её рога, ни с чего снадобья не сотворить. Проверять же сие, что звёзды пересчитывать, где знатоков-то сыскать? — признался наш юный доктор-самоучка.
Несмотря на чрезвычайную слабость и остающийся кашель, я явственно шёл на поправку. Хотя прошёл практически месяц, прежде чем мне удалось без посторонней помощи влезть на коня и совершить прогулку внутри кремля. Всё это время меня терзали мысли, что же узнал Годунов и как это отразится на моей дальнейшей судьбе.
За то время что валялся в кровати, Ждан организовал нешуточную деятельность по поиску мест старых мытниц удельных князей. Насчиталось их на нашем отрезке Волги шесть, и по одному на Мологе и Шексне. Туда были отправлены плотники для устройства бревенчатых преград, а также выучившие новый счёт подьячие и ключники для сбора пошлин. С первого же дня работы застав шум поднялся нешуточный. Купцы приходили к княжьим палатам и пробовали добиться отмены моего решения. Они грозили жалобами царю, трясли своими провозными грамотами, взывали к княжьей справедливости, даже умоляли не доводить их до нищеты, будто сбор по две копейки с каждого рубля стоимости товаров и по алтыну с каждой сажени длины их судов мог полностью их разорить. Хотя конечно учитывая количество выставленных таможен, уплата с провезенного груза по двенадцать- четырнадцать процентов от его цены была для торговцев ощутимым ударом по карману. Всем пришедшим разъяснялись детали, что пошлины платить не обязательно. Достаточно сделать в Угличе покупку или прожить седмицу, получить о том грамоту за умеренную плату подьячим, и свободно продолжать путь дальше. По такому случаю, мы даже установили цены на сукно на десятую часть дешевле, чем торговалась ткань такого же качества в Новых Холмогорах.
Купчины ворчали, но покупали удельный товар и отплывали восвояси. Приказчики крупных торговых гостей инициативу проявлять побаивались, и всё более оставались на недельное житьё. Правда, они вскоре выяснили сложность пребывания в нашем городе — в связи с почти поголовной занятостью горожан, в Угличе крепко вздорожали рабочие руки. Поэтому их судовые рабочие и бурлаки, уже получившие изрядный аванс, бросали своих хозяев и нанимались на новые работы. Поскольку большинство торговцев делали покупки на минимально требуемую сумму в три рубля, и каждому была нужна грамота на свободный проезд, в городе бумага начала тратиться уже гривенками в день. Для времени, в котором я был рождён, пачка писчей бумаги не представляла практически никакой ценности, здесь же она в зависимости от качества стоила от двух до пяти копеек за десть, в которой насчитывалось двадцать четыре листа.
