Сердце внезапно изменило ритм и снова пошло вразнос, непрерывно ускоряясь. Петр Иванович несколько раз хватанул воздух ртом, но в легкие опять ничего не попало. В глазах заплясали ярко-зеленые пятна, невыносимо громко завизжало в ушах, пульсация боли в виске усилилась, хотя еще секунду назад казалось, что сильнее голова болеть просто не может. Сильнее просто некуда. А вот оказалось, что есть куда…
То, что было раньше, только разминка перед настоящими страданиями!
Череп не выдержит температуру лавы, извергающейся из действующего вулкана боли. Он просто расплавится, лопнет и рассыплется во все стороны мелкими брызгами.
Иваныч очень живо представил себе эту картину и поморщился.
Не нужно нагнетать, подстегивая и без того изношенное сердце к самоликвидации. Нужно наоборот, переключиться на что-то другое, важное, сосредоточиться, успокоить бешенный ритм.
Как там Мишка? Тяжело небось всю ночь одному за баранкой?
Снова непонятный рывок в груди, как будто подломилась одна из шестерней в коробке передач, и резкий спад частоты ударов сердца. Вдохнул разок, другой. Вроде полегче, немного проясняется в глазах. Но ритм не восстановился, частота падает все сильнее и сильнее, опять уши заложило, рев МАЗа почти не слышен сквозь вату. Перед глазами темнеет.
Бум, бум, пауза, бум, пауза… какая длинная пауза…бум… снова пауза… и… и… и ничего!
Черт возьми, где же очередной «бум»?
Мрак перед глазами стал совсем непрозрачным, звуки окружающей действительности исчезли. Сознание еще теплится, балансирует на грани, но это не надолго. Сейчас оно окончательно потеряет точку опоры, сорвется и стремительно полетит вниз, в пропасть преисподней.
Демонический, перекрывающий сразу все частоты голос ударил прямо в мозг.
—
— НЕТ! — попытался закричать в ответ Петр Иванович, но горло не повиновалось. Звук застрял внутри, а наружу вырвался только непонятный клекот, как у насмерть раненной птицы. И шум крыльев невыносимо ударил по барабанным перепонкам.
— Нет, — мысленно повторил Петр, — мне нужен еще один день. Или два. Как пойдет…
—
— Вот именно! — все так же мысленно ответил Иваныч, — я сам решу, когда придет мое время.
Сердце, словно опомнившись, внезапно сделало еще один запоздалый «бум», и снова наступила длинная-предлинная пауза.
Черта с два!
Петр Иваныч сжал в кулак слабую безвольную руку и с трудом подтянул ее к груди. Ладонь была вялая, безжизненная, кулак получился рыхлый, бесполезный. Но это лучше, чем ничего.
Он ударил им себя в грудь.
Мда… ударом это назвать сложно, так… вялый и бесполезный тычок.
— Бейся! — приказал он, — бейся, прошу тебя!
Из глаз потекли скупые старческие слезы.
«Бум» — испуганно ответило сердце, и все тело свело судорогой.
— Бейся! — на этот раз более жестко приказал Петр Иванович и вновь ударил себя кулаком в грудь.
Ответом была тишина.
— Милое мое, родное сердечко, я знаю, что тебе трудно, — попытался подлизаться Петр Иванович, понимая как глупо это звучало бы со стороны. Хорошо, что люди мысли читать не умеют.
— … потерпи еще немного. Совсем чуть-чуть… А потом мы с тобой отдохнем по-настоящему.
Сердце внезапно откликнулось и сделало «бум» два раза подряд почти без паузы. Яркий свет резанул по глазам, в груди запекло. Не-вы-но-си-мо…
И он снова ударил себя в грудь, когда боль немного отпустила.
— Бейся! Бейся, сука, иначе сдохнем!
Он принялся мысленно считать, ничего другого в голову так и не пришло.
— Один, два, три — вдох.
Вдоха не получилось, только невнятный птичий клекот и противное сипение.
— Один, два, три — выдох.
Как можно выдохнуть, если ты ничего не вдохнул?
Спазмы удушья, судорожное глотание, хрип, судороги.
Но он хотя бы попытался…
Сердце опять сказало «бум» и замерло в ожидании.
— Один, два, три — вдох.
Обжигающий пустынным зноем воздух внезапно наполнил легкие полностью.
Бум!
Боже, какой он пьяняще вкусный! Как это здорово — просто дышать.
— Один, два, три — выдох.
Постараемся не обращать внимание на хрипы и сипение. Нас ничего не должно отвлекать. Мы заняты очень важной работой. Мы оба — я и мое сердце.
Бум!
Один, два, три — вдох.
Бум…
Один, два, три — вдох.
Бум, бум, бум…
Бум, бум, бум…
Кажется, ритм выравнивается, и боль в груди потихоньку отпускает, но жжение осталось.
Но это ничего. Это терпимо. Это не смертельно. Наверное…
Глаза слипаются, словно не спал несколько дней кряду. Впрочем, это не сильно грешит против истины. Когда он в последний раз высыпался? Давно. Очень давно. Много лет назад…
Такого густого тумана Петр Иванович не видел никогда в жизни. Уже в паре шагов ничего невозможно различить в молочной-серой белизне. Приходится брести вслепую, ежеминутно спотыкаясь о торчащие корни, и шарахаться от узловатых сухих ветвей, что так и норовят ткнуть острым концом в глаз.
Где же он находится, черт возьми? Память словно заволокло туманом…
Он бредет несколько минут без единой мысли в голове, на то, чтобы сосредоточится, нет сил — ни физических, ни душевных.
