Наверное, я все-таки умер. Что дальше? Чистилище? Ад?
Он вновь спотыкается о торчащий корень, сильно ударяется коленом, неожиданно для себя самого матерится вслух. Со всей силы пинает гнилую корягу, выпрямляется, поднимает голову и затравленно осматривается вокруг. Пока его внимание было отвлечено, туман слегка расступился, стал менее плотным, но одновременно и тьма вокруг сгущается все сильнее и сильнее. От этого видимость не становится лучше. Скорее наоборот…
Да где же это я?
Какие-то фигуры проступают сквозь мрак и туман, словно призраки во мгле. Еще один шаг в этом направлении.
Чтобы разглядеть подробности, мне нужно приблизиться. Я должен понять, что со мной происходит, и где я нахожусь?
Еще шаг…
Снова что-то путается под ногами. Петр Иваныч спотыкается, но упрямо не отводит взгляд. Он уже почти догадался.
— Людмила и Танюшка! Я иду к вам…
Слово «фашизм» давно стало апеллятивом, архетипом, своего рода ярлыком, собирательным образом всего, что есть плохого в мире. Произнесите «фашизм», и люди сразу вспомнят Гитлера и Муссолини, концлагеря, холокост, крематории и «газенваген». (
Фашизм — это не что иное, говорили они, как идеология, декларируемая правящей верхушкой для народных масс. Великая цель, во имя которой предлагается объединиться всем жителям страны, дабы творить беззаконие без оглядки на религиозные и нравственные нормы социума. Это такой хитрый способ перенаправить народное недовольство с власть имущих на внутренних или внешних врагов государства, политических противников правящей партии или просто на случайных козлов отпущения. При этом фашизм может строиться на религиозности (
А между тем, у истинного фашизма, как явления, по сути, ведь и нет никакой идеологии. Она существует только в головах правящей элиты любой страны. И со времен Древнего Рима по сию пору практически не изменилась. Это полная и абсолютная власть над народом. Право казнить и миловать подданных по собственному усмотрению. То бишь по велению левой пятки императора и доверенного ему круга лиц, наделенных выше озвученным правом от имени самого императора.
С этим утверждением можно спорить до хрипоты, и что римляне де и слова такого не знали, его придумали только пятнадцатью столетиями позже, и что казнить подданных римские магистры могли только после суда, где высшей инстанцией для смертного приговора являлся народ.
Ну да, вы еще скажите, что и демократию тоже придумали в Древнем Риме…
Нацизм, он же национал-социализм, радикализм, тоталитаризм и даже антисемитизм, вырос из ограничений прав властелинов. Поизмельчали нынче диктаторы всех мастей и расцветок, с великой осторожностью стали поглядывать на толпу из страха быть повешенными за превышение полномочий и упоение властью вплоть до полной потери берегов. Поэтому и выдумывают всевозможные причины для безнаказанного террора собственного населения под видом борьбы с ведьмами, жидами, цыганами или на самый крайний случай рыжими.
У монархов же никакой рефлексии по этому поводу никогда не было.
— Охра-а-ана! Вздерните-ка вот этого рыженького. Чего-то он мне не нравится…
И вот ни в чем неповинного паренька потащили на эшафот под радостное улюлюкание толпы, изголодавшейся отсутствием зрелищ. И не нужно ничего выдумывать, объявлять мифическую охоту на ведьм, бороться с ветряными мельницами и науськивать народ на несуществующего внешнего врага, дабы оправдать собственные злодеяния.
И народ, что интересно, повсеместно любит и уважает сильную власть. Стонет под гнетом, кряхтит и тужится от невыносимой налоговой нагрузки, но трепетно любит, боготворит и восхищается. Иконы пишет с ликом царей-батюшек, в ранг святых возводит после смерти, невзирая на прижизненные заслуги в деле умерщвления собственных подданных.
Уважение народа к власти повсеместно складывается только из страха за собственную жизнь. Если самодержец правит сильной рукой, то страна очень быстро становится Великой Империей. Только сильное государство может обеспечить достойную жизнь собственных граждан за счет грабежа колоний и получения репараций от побежденных на поле брани врагов.
