Внезапно я проникся его рассказом и начал уважать Беклемишева. А ведь он тоже боролся с утратой. Но по-своему. Если я просто закрылся ото всех, окунувшись в бесчисленные интрижки со знатными дамами, то он уехал в Сибирь.
Мы разные, но в то же время так похожи.
― И за этот год без меня практически сгинул весь наш род, ― затягиваясь сигарой, продолжал Виктор, ― Понимаете, Павел Андреевич? Я подставил собственную семью. В момент, когда я был нужен, меня не было.
Должно быть это очень больно. Я проникся глубоким сочувствием к нему. Он виноват, но отец был для него всем. Неудивительно. Другой на его месте и вовсе мог бы покончить жизнь самоубийством.
― В тот момент я понял всё. Понял, в чём смысл моей жизни, в чём моё предназначение, ― он говорил искренне и открыто, ― Но было уже поздно, понимаете, Павел? Я вернулся в Москву, а здесь были руины моего рода. Всё сгинуло. Вся собственность, все мануфактуры. Остатки облигационных займов растаскали шакалы за бесценок.
Я помрачнел. Мы с ним так похожи. Только я в той ситуации, когда всё ещё можно исправить.
― Знаете, кто такие шакалы?
Я утвердительно кивнул, думая, что речь о животных.
― Это та знать, которая кидается на раненого льва, ― он гневно затушил сигару и встал, ― Они просто увидели кровь и кинулись добивать. Род Беклемишевых бы погиб. Но нашёлся один человек, который спас меня. Спас всех нас. Евгений Петрович Астахов. Знаете такого?
Я снова утвердительно кивнул. Кто же не знал Астахова? Знаменитый антрепренёр Империи, человек, проложивший одну из важнейших железнодорожных магистралей страны. Ныне ― Министр путей сообщения.
― Добрейшей души человек, единственный, кто может сожрать каждого, но не делает этого. Потому что он стоит выше. Он не шакал. Он поборол свою звериную сущность.
Минута молчания. Я так проникся историей Беклемишева, что чувствовал его боль, как свою.
― Он протянул руку помощи. А я поклялся перед господом богом лишь в том, что мой род больше никогда не окажется в опасности. Никогда не будет нуждаться ни в чём. Ни один аристократ Империи не посмеет даже косо посмотреть на Беклемишевых. Понимаете, о чём я?
― Разумеется.
Он вновь вернулся в кресло и посмотрел мне в глаза. Я буквально провалился внутрь себя и наблюдал картину издалека. Со стороны.
― Поэтому я к вам и обратился, Павел Андреевич. Вы сейчас на перепутье. Вам тяжело. Эти шакалы, ― он показал пальцем на дверь, за которой проходил бал, ― они в любую секунду накинутся на вас, только появится капля крови. Я не из таких. Я людям помогаю.
― Да, конечно, Виктор Борисович. Злые языки разное говорят, но…
― К чёрту их! ― подпрыгнув на месте, заорал он. ― Они ничего не знают, ничего не умеют! Только доедать падаль, что уже сама дух испустила. Вонючие собаки! Мрази! Слабаки! Я их всех презираю!
Между нами висело такое напряжение, что хоть ножом воздух можно было резать.
― Окажись кто из них в таком же положении, как и вы, например… ― он замолчал на секунду. ― Они бы падали на колени перед каждым встречным, моля о помощи. Они бы унижались перед всеми, они были бы готовы на всё, лишь бы это прекратилось. Понимаете, о чём я, Павел?
― Как никто другой.
― У вас остались ещё сомнения в моих намерениях?
― Ни единого.
Он закурил ещё одну сигару, упал в кресло и начал буравить меня взглядом.
― Павел Андреевич, вы бывали на оружейной фабрике Евграфовых?
Едва я открыл рот, чтобы ответить «да», как меня словно пронзило током. Я аж подпрыгнул на месте. Пелена мгновенно спала, всё стало ясно, как день.
Брови мои приподнялись, глаза округлились. Внезапно я понял, что произошло. Он меня буквально погрузил в состояние глубокого транса. Я даже не осознавал, что происходит. Просто смотрел на Беклемишева, как на самого давнего, доброго друга.
С той лишь поправкой, что никаким другом он не был и быть не мог.
― Прошу меня простить, Ваше Сиятельство, Виктор Борисович, ― я встал с кресла.
― Сидеть! ― рявкнул он.
Я повернулся к нему, глядя прямо в глаза. Это был приказ?
― Что вы сейчас сказали?
Внезапно я увидел в его лице недоумение. Он явно ожидал другой реакции. Вероятно, когда он применяет свой дар, люди беспрекословно подчиняются. Так вот в чём дело.
― Я говорю, милейший, присаживайтесь, ― улыбнулся он, вновь становясь обаятельным и радушным, ― Зачем же нам прекращать наш разговор на такой ноте?
― Мне немного дурно, князь, ― сказал я, ― надобно подышать свежим воздухом.
― Так позвольте мне открыть окна, ― засуетился он.
Он ничего не знает обо мне. Поэтому хочет всё выведать. Мне нужно срочно уходить, иначе он снова устроит здесь сеанс гипноза.
Гипноза?
Ну, конечно!
Я начал понимать.
С первой секунды нашего разговора он устроил целый спектакль. Сначала сигара, потом коньяк, затем этот пристальный взгляд. Там точно что-то было подмешано. Я уже был готов выдать ему всё, что только знал. Я искренне был готов это сделать. Добровольно!
― Не стоит, Виктор Борисович. Я пойду.
Только я оказался напротив дверей, как он меня окликнул сзади.
