«Эта философия возвышает мою душу и возвеличивает разум!» – скажет он в одном из своих диалогов[2]. Подобное умонастроение Бруно назвал героическим энтузиазмом. Это – духовный путь мудреца, познающего истину. Ведь если Бог раскрывает себя в природе, то мы не можем выше и достойнее почтить его, как исследуя законы, по которым живет вселенная. Постижение законов природы есть не только интеллектуальный, но и нравственный подвиг, поскольку оно увеличивает нашу способность устроить свою жизнь согласно природе, то есть Богу. Мировой разум содержится в любой частичке природы, хотя ни в одной из них он не воплощен во всей своей полноте. Поэтому начало зла – когда люди ставят свой ограниченный интеллект выше божественного разума, объемлющего всю вселенную. И напротив, разумное подчинение индивидуальной воли законности, разумности и благу целого есть то, что мы называем добром. Человек – не смертный прах, осужденный влачить бремя вины и греховности. Свет божества в каждом из нас рождает любовь, которая вступает в борьбу со злом ограниченности. Извлекая из глубин души любовь к красоте, истине, справедливости, мудрости, человек бесконечно расширяет свои духовные возможности.
Если мы усвоим себе такое мировоззрение, уверен Бруно, то никакая случайность не способна будет более повергнуть нас в состояние страдания и страха, и точно также никакое счастье не сделает нас высокомерными. Мы будем тогда на истинном пути к нравственному совершенствованию, ибо мы сделаемся настоящими исполнителями божественных законов, которые сокрыты во внутренних изгибах нашего собственного сердца. Эта философия возвышает ум и руководит человеком на пути к истинному счастью: она освобождает его равно и от грызущей заботы о наслаждениях, и от слепого чувства страдания.
Нетрудно заметить, что многие мысли Бруно созвучны нашим представлениям о природе и вселенной. Действительно, если мы изымем из природных вещей бруновские мировую душу и божественный разум, заменив их «энергиями», «силами» и т. п. физико-математическими категориями, то фактически получим современную естественнонаучную и философскую картину мира. Достойно удивления, как одним усилием воображения Бруно сформулировал множество догадок о строении вселенной и материи, подтвердившихся впоследствии или предвосхитивших будущий интерес науки к данным проблемам. В его трудах можно обнаружить закон сохранения вещества («Никакая вещь не уничтожается и не теряет бытия, но лишь случайную внешнюю и материальную форму»), атомистическую гипотезу («Непрерывное состоит из неделимых»), утверждение о единстве пространства-времени, вечности материи («И нет вещества, которому по природе подобает быть вечными, за исключением субстанции, которая есть материя, но и ей тем не менее подобает быть в вечном изменении») и относительности массы тел («Знайте же, что ни Земля, ни какое-нибудь другое тело не является ни легким, ни тяжелым в абсолютном значении»).
Вопреки астрономическим теориям своего времени, Бруно учил, что Земля имеет лишь приблизительно шарообразную форму, будучи сплющенной у полюсов; со временем она «изменит… центр тяжести и положение свое к полюсу»; что Солнце вращается вокруг своей оси; что неподвижные звезды суть также солнца; что вокруг этих звезд вращаются, описывая правильные круги или эллипсы, бесчисленные планеты, невидимые для нас вследствие большого расстояния; что кометы представляют собою лишь особый род планет и т. д.
И тем не менее приходится признать, что Бруно не был ученым в современном смысле этого слова. Он был предшественником естествознания и точных наук, но имел с ними слишком мало общего. Знание, к которому он стремился и которое проповедовал, почти всецело относилось к области тайных герметических искусств, то есть оккультизма и симпатической магии. Любая философская абстракция наполнена у него божественным смыслом. Даже математика присутствует в его сочинениях лишь в качестве пифагорейской метафизики, магии чисел.
В трудах Бруно герметизм пережил свой последний ослепительный взлет, продемонстрировав заложенные в нем возможности разумного постижения действительности и в то же время четко обозначив границу, отделяющую его от научного метода. После смерти Ноланца их пути окончательно разойдутся, и оккультные учения превратятся в реакционный интеллектуальный хлам, гораздо более враждебный научному взгляду на мир, чем христианское богословие.
Натурфилософские, астрономические, этические идеи «философии рассвета», несмотря на всю их новизну, на открытое и непримиримое противоречие церковному мировоззрению того времени, сами по себе еще не могли предопределить дальнейшую судьбу их автора. В конце концов у Бруно были предшественники (и современники), которые развивали герметическую традицию, оставаясь при этом добропорядочными христианами. Их «героический энтузиазм» заканчивался там, где намечался полный разрыв с Христом.