Но Бруно смело вернул герметическую магию к ее языческим истокам. Целенаправленно и последовательно он пытался возродить «солнечную» религию египтян – религию разума, уничтоженную христианской Церковью. И если для других учителей герметической мудрости XV—XVI веков историческая победа христианства над язычеством означала «очищение» и развитие древнего герметизма, то Бруно видел в этом обстоятельстве «торжество зверя» и сочувственно цитировал Плач из «Асклепия», толкуя его как пророчество неизбежного крушения христианства, чья богословская тьма временно поглотила свет истинного Солнца:
«Разве ты не знаешь, о Асклепий, что Египет – подобие неба?… Но увы! Придет время, когда станут думать, будто Египет тщетно был верным поклонником божества: ибо божество, переселившись на небо, оставит Египет пустынным… О Египет, Египет! только сказки останутся от твоей религии, сказки также невероятные для грядущих поколений, у коих не будет ничего, что поведало бы им о твоих благочестивых деяниях, кроме письмен, высеченных на камнях… Тьма возобладает над светом, смерть станут считать полезнее жизни, никто не поднимет очей своих к небу, на религиозного человека будут смотреть как на безумца, неблагочестивого станут считать благоразумным, необузданного – сильным, злейшего —добрым. И – поверишь ли мне? – даже смертную казнь определят тому, кто будет исповедовать религию разума… Но не сомневайся, Асклепий, ибо после того, как исполнится все это, Господь и Отец Бог, управитель мира, всемогущий Промыслитель… несомненно положит конец этому позору и воззовет мир к древнему виду».
Себя Бруно видео проповедником и предводителем мировоззренческой революции по замене христианства «магической религией» герметизма, этого синтеза сердца и разума (в одном из своих диалогов он называет четырех наставников в истинной религии – Любовь, Магия, Искусство, Наука). Он отлично знал, чем ему грозили подобные замыслы и свободно выбрал свой удел.
Первое время после бегства из Рима Бруно колесил по городам Северной Италии. В Падуе знакомые доминиканские монахи убедили его снова надеть монашеское облачение (бегство из монастыря само по себе не считалось большим преступлением – около 40 000 итальянских монахов жило тогда вне монастырских стен). Послушав их совета, Бруно облачился в белую рясу с омофором, в каковом одеянии через Милан, Турин и Шамбери перебрался еще дальше на север – в кальвинистскую Женеву. Здесь, однако, ему посоветовали сменить монашескую одежду на светский костюм.
Спасаясь от преследований инквизиции, он попал в город, где малейшее отклонение от реформаторской доктрины жестоко каралось государственной властью. Статуты Женевского университета, принявшего опального изгнанника в свои стены, предписывали участникам богословских диспутов «воздерживаться от ложных учений, опасных умствований, суетного любопытства и трактовать предмет спора благочестиво и религиозно». Но Бруно, отринувший не католицизм, а христианское мировоззрение в целом, конечно, не смог удержаться в очерченных рамках. Едва обжившись на новом месте, он осмелился выступить с публичной критикой лекций ректора университета Антуана Делафе, за что был арестован и впервые в его жизни заключен в тюрьму, впрочем, ненадолго. Городские власти подвергли его отлучению от церкви, после чего выпустили на свободу. Уехав из Женевы, Бруно не забыл, как кальвинисты обращаются со свободой мысли, и с тех пор называл их не реформаторами, а деформаторами католицизма. В своем сочинении «Изгнание торжествующего зверя» (под которым подразумевалась христианская Церковь и шире – все пороки, «кои обычно одерживают верх и попирают божественное начало в нас») Бруно вложил в уста Момуса, бога иронии и насмешки, следующую инвективу против кальвинистов: «Да искоренит герой будущего эту глупую секту педантов, которые не творя никаких добрых дел, предписываемых божественным законом и природою, мнят себя избранниками Бога только потому, что утверждают, будто спасение зависит не от добрых или злых дел, а лишь от веры в букву их катехизиса».
В августе 1578 года Бруно приехал в Тулузу, куда его привлекла слава местного университета, который посещало 10 000 слушателей. Все они вели почти монашескую жизнь. «Студенты университета, —свидетельствует хронист, – вставали в четыре часа утра, слушали обедню, а в пять сидели уже в аудиториях с тетрадями и свечами в руках». Изучаемые темы соответствовали их образу жизни. Наибольший интерес учащихся вызывал вопрос о душе. Когда один профессор позволил себе слишком долго разглагольствовать о других предметах, студенты прервали лекцию дружным криком: «Anima, animal!» («Говори о душе, скотина!»).