Последний романтик полностью

Беатрис и Лили зашевелились, обе открыли глаза и устало улыбнулись. Девочки. Юные женщины. Им было по двадцать четыре, в этом возрасте я начала писать «Последнего Романтика». Когда я думала об этом, что теперь случалось очень редко, блог казался мне почти невинным, идеалистическим, милым. Как бы поступили с этим опытом Лили и Беатрис? Задались бы они теми же вопросами, что и я тогда? Я подозревала, что ответ был бы отрицательным. Они были юными и бесстрашными. Иногда я размышляла: что же они думают о нас? Смотрят ли они на Нони, Кэролайн, Рене и меня, удивляясь нашим дилеммам? Тому, что мы так переживали о детях, работе и отношениях? Мои племянницы были убеждены, что мир создан ради них, и так, как им этого хотелось. Они брали, не спрашивая. И им все казалось простым. Я только удивлялась, почему же мы в свое время не могли быть такими.

Я посмотрела на Беатрис. Длинные волосы, окрашенные в розовый, колечко в правой ноздре, высокие скулы, веснушки – и тут мы с ней внезапно встретились взглядом. Она широко зевнула и подмигнула мне.

А рядом с ней был Луис – похоже, еще спящий. Открытый рот, ровный ритм дыхания. Может, он и притворялся, но я так не думала. Уж я-то знала, как притворяются. «Надо его разбудить, – подумала я. – Разбудить, чтобы он ничего не пропустил. Чтобы знал, как он нужен нам всем».

– Привет, Скиннеры! – Это был Натан, держащий два стаканчика с кофе, а из кармана его рубашки торчал сладкий батончик. Луис подскочил, моргнул и зевнул, одновременно потянувшись всем телом. Натан поставил один стаканчик на столик возле Кэролайн, и она благодарно взглянула на него.

– Нони, рад тебя видеть, – сказал Натан, подходя обнять нашу мать.

Их отношения с Натаном теперь были лучше, чем во времена их долгого брака с Кэролайн. Теперь Нони уважала его как ученого, преподавателя, отца и не считала человеком, который отнял у Кэролайн все те возможности, которые она могла бы использовать, если бы не дом, дети, его карьера и чертовы лягушки. Теперь Натан был просто профессор Даффи, интеллигентный белый человек среднего возраста с выступающим животиком и седеющими на висках волосами. Почти как сын.

Я размышляла обо всем этом – Натан, мои бесстрашные племянницы, матери и сыновья, – когда в дверь палаты вошел Джонатан. Никто из нас не видел его и не разговаривал с ним во время беременности Рене. Он где-то путешествовал всю зиму, время от времени присылая имейлы, содержащие отдаленные детали его жизни и пунктирные вопросы о жизни Рене. «Он никогда не упоминал ни ребенка, – рассказывала мне Рене, – ни свое грядущее отцовство».

Теперь, стоя в дверях, Джонатан выглядел глуповатым, потрепанным и старым. Старше, чем я его помнила, волосы у него на макушке так поредели, что бледная кожа отражала свет желтой больничной лампы.

– Рене, – произнес он, заикаясь.

Рене моргнула раз, другой. Никто из нас не произнес ни слова.

– Это?.. – Он подошел к колыбельке. – Можно?.. – Ожидая ответа, он посмотрел на Нони, словно она, семейный матриарх, отвечала тут за всех детей.

Но ответила ему Рене:

– Да, ты можешь взять его на руки. Я назвала его Джона.

Джонатан осторожно поднял спящего малыша и неловко держал его, словно футбольный мяч или буханку хлеба. Джона завозился и наморщился, находясь где-то между сном и плачем.

– Ближе к груди, – велела Рене. – И подставь сгиб локтя ему под голову.

Джонатан исполнил ее указания. А потом начал тихо, медленно покачиваться туда-сюда, успокоительным, повторяющимся движением и в этот момент стал похож на любого новоиспеченного отца. Ребенок затих, успокоился у него на руках и издавал тихие довольные звуки.

– Вот так, – сказала Рене.

Я знала, что не будет никаких эмоциональных, пафосных речей, особенно при всех нас. И Рене, и Джонатан были слишком формальными и закрытыми для такого рода представлений. Но я почувствовала. Она наблюдала за ним. Он не смотрел на Рене, только на лицо спящего Джоны. Сонное, помятое личико своего новорожденного сына, Джоны Эллиса Эвери Скиннера.

Я так никогда и не сказала сестрам о мальчике Рори. Возможно, это было мое величайшее предательство. Непростительное умолчание. Теперь, как многие, дожившие до старости, я думаю, как могли бы развиваться события, если бы я привезла Рори в Нью-Йорк. Если бы мои сестры увидели его юное лицо с тем же подбородком, тем же носом, теми же сияющими глазами, как у юного Джо.

От чего я избавилась тем вечером вместе с Луной Эрнандес? А что было безвозвратно утеряно?

Некоторым образом мы снова потеряли Джо. Он мог бы возродиться в своем сыне, другом мальчике, живущем в другое время. Мы бы сражались и боролись за него с той же яростью, с какой должны были бороться за Джо с Кайлом, Эйсом и всем, что их окружало. Мы упустили Джо, но могли сохранить Рори; мы могли поглотить его целиком. Нам, Скиннерам, не очень даются компромиссы. Нам надо или все, или ничего.