Последний романтик полностью

Телевизор показывал сцены из приемного покоя, врачи бежали по экрану, молодая женщина в зеленом хирургическом костюме плакала.

– Знаешь, Джо, я так больше не могу, – сказала Сандрин. Она произнесла это на одном дыхании, глядя на экран. Она не моргала и стояла, прижав руки к животу, словно ее тошнило, и она старалась удержать что-то внутри. «У нее такие крошечные ручки, такие тоненькие пальчики», – подумал Джо. Ключицы Сандрин выдавались под тканью блузки, и Джо хотелось поцеловать их, поцеловать ее твердые, угловатые косточки.

– Джо, я просто не желаю всего этого! – Сандрин внезапно возвысила голос, как будто он начал спорить и как-то возражать ей. – Я не желаю рожать тебе детей. Не желаю ехать с тобой в отпуск. Не желаю ходить с тобой ужинать. Не желаю видеть, как ты чистишь зубы. Не желаю, чтобы мы состарились, поглупели и умерли вместе. – Теперь она подняла руки вверх и трясла ими, и мелкие складки плоти дрожали на тыльной стороне этих рук.

Джо так и сидел на диване перед телевизором. Он не произнес ни слова. Ему в голову не приходило ни одной мысли.

– Я не считаю, что ты плохой, дело не в этом. – У нее определенно начал заплетаться язык, механически отметил Джо. – Но я считаю, что ты грустный, и считаю, что ты скучный. – И она протянула это слово: ску-у-учный. – Посмотри на себя – смотришь бейсбол и пьешь пиво. – Она глубоко втянула в себя воздух. – Мне надоело, Джо, вот и все, правда. Ты не тот, кем я тебя считала. Прости, но это правда. Сандрин выглянула в окно, откуда раздавались звуки утренней работы мусорщиков – скрежет металла по асфальту. – Я заслуживаю больше… больше… больше… – Джо ждал, чтобы она закончила фразу, – чего еще больше ей нужно? Но она отвернулась от него, ушла в спальню и захлопнула дверь.

Джо слышал, как она что-то там подвинула – комод? журнальный столик? – прямо под дверь и затем начала швырять в стену разные вещи, потом в раковине зашумела вода, потом душ, и снова кидание, шорох, хлопанье дверцами и двиганье ящиков, скрип шкафа. Джо так и оставался сидеть перед телевизором. На экране в приемном покое происходила какая-то суета – к волосатой груди какого-то мужчины прижимали электроды, и его тело дергалось от ударов тока.

Джо проспал эту ночь на диване, а с утра ушел из квартиры пораньше. Он пошел в зал, где поднимал тяжести и бегал на тренажере до тех пор, пока взмок и у него закружилась голова. Мускулы дрожали, дыхание жгло. Он принял душ там же, в зале, и, вернувшись, обнаружил, что Сандрин исчезла, так же как все ее платья и туфли, мелочи и книжки, квартира была пустой и чистой, как отполированная песком морская ракушка, выброшенная прибоем на берег.

– Вот и все, – сказал Джо, глядя на Луну через стол. – Сандрин хотела больше. Больше чего? Я даже не знал, что она ведет счет. Как баллы или что-то такое.

– Пятнадцать за цветы, – ответила Луна. – Как минимум пятьдесят за драгоценности. – Она пила свою третью «Маргариту», густо украшенную солью по краям. Эта Сандрин казалась Луне экзотическим животным, которое редко встретишь в природе, но которое внимательно изучают и с которым бережно обращаются. Последний мужчина, с которым спала сама Луна, был женат и с двумя детьми, и ему нравилось капать горячим воском ей на спину. Он видел такое в кино, объяснил он, и мелкие ожоги на коже почти немедленно трансформировались для нее в теплоту.

– Даю тебе двадцать очков за сегодняшний ужин. И еще десять, если мы пойдем танцевать, – сказала Луна.

– Договорились, – улыбнулся Джо.

Официантка принесла еду. Они ужинали в мексиканском ресторане, и от запаха теплых кукурузных лепешек Луне немедленно стало плохо. Когда она еще ребенком была в Никарагуа, ее мать делала такие лепешки – молола кукурузу, раскатывала тесто в плоские блины, жарила их на открытом огне во дворе. Выпечка лепешек занимала целый день, и к концу плечи матери склонялись вперед, а спина была почти параллельна полу.

Луна резала шикарное блюдо кусочками и жевала, не различая вкуса. Она не видела мать уже пять лет, а сестру Марианну – пять с половиной. Теперь Луна покупала свои лепешки в кубинской лавочке на углу, где их заворачивали в пластик и продавали на вес.

После ужина Джо повел ее на танцы. Они выпили шампанского, кинули в рот по маленькой таблеточке небесно-голубого цвета, и он почувствовал, как с каждой басовой нотой и звуком ударных внутри раскрывается и расцветает вселенная.

– Пятьдесят баллов! – кричала Луна, перекрикивая музыку. – Сто, – шептала она ему на ухо.

На рассвете Джо снял номер сьют в отеле «Бетси», тихую прохладную комнату, размером больше, чем вся квартира Луны. Они не стали выключать свет, но широкий размах спины Джо и его длинные руки окружили ее темнотой, а потом она закрыла глаза и заснула, как будто была на самом дне глубокого моря.