На негнущихся ногах Воронцова поднялась на трибуну. Впервые она так нервничала, защищая докторскую, но те эмоции были несравнимы с нынешними. Поначалу девушка хотела обратиться к толпе, мол, я согласна, но от волнения слова застряли где-то в горле. Сердце словно увеличилось вдвое и теперь бешено колотилось в груди. Эрика бросила лихорадочный взгляд на микрофон, а затем молча обняла Диму за шею и прижалась губами к его губам.
— Нежданчик! Реально нежданчик! — шепотом вырвалось у Георгия, который наконец обрел дар речи, и, желая хоть как-то выплеснуть свои эмоции, от души пихнул Рому локтем в бок. — Че он, на эту стервозину реально запал?
Не верил в происходящее и Полковник. Он и его сын, Юрий, смотрели на целующуюся пару, испытывая и досаду, и шок одновременно. Для Николая Степановича увиденное было подобно плевку в лицо.
Да, с одной стороны Лесков публично заявил о серьезности своих отношений к Эрике, но Полковник воспринимал это не иначе как вызов. Как еще одну попытку Дмитрия поглумиться над ним, используя его дочь. До этой минуты Николай Степанович был уверен, что Эрика все же одумается и бросит этого недочеловека, но вместо этого она публично сосется с ним, имитируя подобие свадьбы.
Что касается Юрия, то он был откровенно растерян. Отец рассказал ему о ссоре с Эрикой, и он тоже считал, что сестра совершает ошибку, путаясь с Дмитрием. Но просьба отца прервать с девушкой контакт показалась Юрию слишком радикальной. Он далеко не в первый раз оказывался между двух огней: его отец и старшая сестра нередко ссорились. Но то было в мирное время, а теперь за порогом бродит война. И, быть может, говоря сейчас все эти слова, Лесков не так уж и сильно притворялся?
Юрий хотел было обратиться к отцу, но тот уже направился прочь, и парню ничего не оставалось, как уйти следом за ним.
Кате тоже хотелось уйти. Сейчас, стоя рядом со Стасом, она с трудом сдерживалась, чтобы не показать своих эмоций. Грудь словно что-то сдавило, не позволяя толком вздохнуть. Она не слышала того, что говорят остальные, потому что в мыслях звучал один единственный вопрос: «Почему именно Воронцова?» Дима не должен был объяснять ей, что встречается с другой женщиной — это его жизнь, и она, Катя, не имела права в нее вмешиваться. Но, возможно, если бы он предпочел Оксану, Катя не чувствовала бы себя настолько плохо. Не было бы так больно. Но Дима выбрал именно ту, кто сильнее всего напоминала ей Милану. Те же темные волосы, тот же уничтожающий взгляд, то же ощущение собственного превосходства.
Эрика ласкала губы Димы поцелуем, а, она, Катя, должна была за этим наблюдать, не имея права даже отвернуться. Она ведь считалась его другом и должна радоваться за него, поддерживать его выбор. Но радоваться не получалось. Катю душило отчаяние — хотелось забиться в какой-нибудь угол, подальше от людей и уж тем более от Стаса, чей взгляд сейчас был прикован исключительно к ней. Волошин не проронил ни слова, в его глазах не было ни злорадства, ни насмешки, но от его взгляда Белова чувствовала себя еще хуже.
Услышав заявление Лескова, Стас сперва почувствовал, как его охватывает радость. Наконец-то его конкурент отступил, решил жениться, и быть может, Катя наконец потеряет к нему интерес. Но, взглянув на нее, Волошин понял, насколько сильно заблуждается. Белова пыталась скрыть свои эмоции и тем самым еще больше выставляла их на показ. Ей было больно, и понимание этого окатило Стаса, словно ледяная вода. Впервые он так четко осознал, что Катя ему больше не принадлежит. И, быть может, никогда по-настоящему не принадлежала.
Тем временем Воронцова прервала поцелуй, и Дима достал из кармана две тоненькие гайки, из тех, которые использовали при сборки телепортационной арки. Они были диаметром с человеческий палец, одна поменьше, другая побольше. И Эрика невольно улыбнулась, наблюдая за тем, как Лесков надевает на ее руку «кольцо».
— Потом принесу тебе с поверхности нормальное, — еле слышно прошептал Дима, все еще пытаясь удержать на своем лице маску спокойствия. Он не знал, что сейчас забавляет его больше — гробовая тишина, царящая на площади, или это странное представление, придуманное буквально за полчаса до начала собрания.
В голове до сих пор стояло сердитое ворчание Рудольфа, который первым поздравил жениха недовольным: «Дурью какой-то маются! Так никаких деталей не напасешься! Сказал всем, что женишься, и хватит! Нет же, гайки ему подавай! Гайки не для того делались, чтобы их на пальцы напяливать!»
А еще Дмитрий чувствовал себя счастливым. Счастливым потому, что Эрика не отказала ему, хотя он и допускал такую возможность. Эта девушка была слишком непредсказуемой — с тем же успехом вместо поцелуя он мог получить пощечину. Она ведь просила его не разговаривать с отцом и вообще оставить все как есть. А он в который раз принял решение, проигнорировав ее слова. И все же при любом раскладе его поступок защищал Эрику от назойливых сплетен и, главное, от упреков отца. Больше никто не посмеет назвать ее одноразовой подстилкой «процветающего».
